Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 50)
Политические беседы? Они были… Страстные, ожесточенные, ведь дело шло всегда о войне, о действии оружием. Даже формулу приветствия мы, озлобленные, негодующие, выбрали соответственную: один говорил: «В морду», а другой отвечал: «Собственными руками»…
Кое-кто стал поговаривать о необходимости «взяться за шашку» и пойти на один из фронтов. Но на какой? Их так много – около пятидесяти на Руси… Так много, что в конце концов можно выйти на Крещатик и просто стрелять в толпу с уверенностью, что, к какому бы фронту вы сами ни принадлежали, вы попадете в противника, в сторонника другого фронта – или в украинского самостийника, или в большевика, или в сторонника крайней реакции…
И главное – все фронты составляют лишь осколки прежнего целого, обломки единой политической правды. На каждом из них имеются лично знакомые люди, которым я верю не менее, чем самому себе, и которые теперь искренне и честно думают, что благо народа и даже человечества зависит от победы их линии поведения.
Куда же мне пойти? К Деникину, представителю военнонациональной идеи, и вместе со многими моими друзьями бороться с большевиками за то, что они исказили идеи революции? Или к литовцам, так как по происхождению я литовец, и вместе с друзьями детства отстаивать независимость Литвы? Или пойти к украинцам, на чьей гостеприимной территории я находился и которые тоже боролись с большевиками? Или к донцам, по знакомству с Красновым, который примет бывшего комиссара сердечнее, чем непреклонный Деникин? Или к грузинам, которые отстаивают близкие мне идеи самоопределения народов и где работают бывшие соратники Церетели и Войтинский? Или к Колчаку, торжественно продвигающемуся к Волге? Или к полякам, ведь мой родной язык польский? Или в Одессу, где были французы, чьим военным гением я всегда восхищался? Или в Архангельск к англичанам, первенство культуры которых я всегда признавал и гегемонию в мире давно предчувствовал? Или к немцам, ведь я собирался защищать их, если война закончится разгромом не их милитаристского правительства, а самого народа? Или, наконец, к большевикам – ведь они представляют собой остатки русской свободы и революции, и у них мне был бы предоставлен наибольший простор… И там я нашел бы людей, к которым отношусь с полным уважением.
И что, собственно, значат эти иронизирующие сомнения? Распад старой правды? Или отзвуки новой? Или просто усталость? Или я – «человек без тени»?
Я получил возможность уехать из России.
Но война шла по пятам.
В Варшаве встретил поляка, который когда-то с такой пламенной верой говорил о России. Теперь же он о России отзывался с иронией. Но с пламенной верой и юношеским воодушевлением говорил о победоносной польской армии.
Встретил знакомую, так тонко и ясно воспринимавшую раньше Божий мир… Теперь она в страшной нужде: война разорила ее семью и разметала по всем концам земли. Но дух бодр, и речи те же: о доблести польской армии и о врагах, окружающих Польшу, – Литве, России, Украине, Чехии, Германии… Польские легионы – удивительны. Кроме того, они – средство от безработицы.
В Германии – ненависть к победителям и фантастические планы и способы подготовки «реванша».
Во Франции – недовольство тем, что не добили немцев и что «с каждым днем становится жить труднее»…
В Англии – рост цен, жизнь все тяжелее, а в газетах рассуждения о том, что война прошла и кажется совсем не страшной.
Ну а во мне самом? Видел в Варшаве демонстрацию безработных с некогда дорогим мне красным флагом… Видел пулеметы, выставленные против демонстрантов, солдат, перегораживающих дорогу… И думал: почему пулеметы не действуют и ружья не стреляют? Ведь пора! Разве не довольно опытов «слабой власти»?
Нет, от войны не уйти, пока она остается в душе.
Заключение
Прошло ровно пять лет с того момента, как государство, в котором я жил, втянуло меня в войну. Пять лет прошло в напряженной разнообразной работе, причем я добросовестно отдавал все свои силы государству.
И теперь, выбравшись из-под развалин этого государства, вспоминая свою деятельность, я спрашиваю себя: что было сделано мной за это время действительно полезного? И к моему изумлению, я не припоминаю ничего…
Говорят, правда, что крестьяне деревни Веретья устроили баню в одном из убежищ, построенных мной на склоне горы. Но ведь из того же материала и теми же силами можно было построить несколько бань, и притом более удобных. Между тем больше ничего припомнить не могу. Остальные дни и месяцы напряженной работы, энергия, средства и силы, бывшие в моем распоряжении, превратились в уродливые, уже, конечно, развалившиеся окопы, в разрытые и испорченные поля, в бесполезно погубленный лес… Потом – в груды бумаги, воззваний, в проповеди вражды и убийств на фронте, давшие такие богатые плоды на Гражданской войне, которая до сих пор уничтожает и сжигает в стране то, что не успела выжечь и разорить мировая война.
Быть может, я что-то недоделал? Быть может, мне надо было самому идти в пехоту и стрелять в противника? Но я теперь живу в стране противника… И у меня нет раскаяния, когда я вижу живого, неискалеченного немца или любезничающую пару. Я рад, что сам не произвел ни одного выстрела в сторону противника: ведь выстрел мог попасть в этого человека. И впредь стрелять не буду!
Быть может, вина моя в том, что во время революции я был недостаточно суров как представитель власти? Если правые круги обвиняют Керенского в том, что он не расстрелял Ленина, а левые – что не расстрелял Корнилова, то ведь свою долю этой вины несу и я. Но я упорен в вине, рад ей и даже горжусь.
Но я не знаю не только своей вины, но даже того, чего именно я не достиг. Государственной власти для себя или моих друзей, добытой «кровью и железом»? Но я был и остаюсь врагом такой власти и, во всяком случае, считаю ее ненужной: новое человечество нуждается в иных формах взаимоотношений, чем слепое повиновение из страха перед смертью или тюрьмой.
Или, может, нужно было добиться, чтобы Россия имела место за версальским столом победителей? Но мне теперь кажется, что, как ни ужасен и безобразен русский конец войны, он все же лучше мира, заключенного союзниками. Он современнее 10 миллионов людей, воткнувших штыки в землю и повернувшихся спиной к вооруженному до зубов противнику, – это современнее, чем американские танки. Это, конечно, нелепо, но это соответствует нелепости ведения войны в эпоху, когда люди сооружают такие могущественные и чудесные машины, как танки и аэропланы. Более того, я иногда думаю, что русский нелепый и безобразный мир даже выгоднее, чем мир Версальский… И, припоминая толпы наших пьяных дезертиров, я все же думаю, что эти толпы шли по исторически правильному пути, ибо они действительно хотели закончить войну. И если они не сделали этого, то только потому, что мы, интеллигенция, не хотели или не умели помочь им…