Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 46)

Объясняю, что мне нужен мост, чтобы перейти через изгородь, а мост за изгородью мне пока бесполезен. Оказывается, есть другой мост, верстах в семи. Но зато есть брод поблизости, но были дожди и река «вспухла»… И все же советует попробовать. Сняв платье, беру вещи на голову и, ступая по горло в воде, при помощи советов мальчишек с того берега благополучно переправляюсь через реку. Около 8 часов, голодный, усталый, достигаю заветной рогатки.

– Для литовцев?

– Да, для литовцев.

Показываю с торжеством свои документы.

– Все в порядке… Приходите завтра утром.

Как завтра утром?! Почему не сегодня? Где же мне провести ночь? Неужели ночевать в поле?

Но все это совершенно не касается караула, который холоден и сух, но достаточно снисходителен, чтобы напомнить – если я завтра опоздаю хоть на минуту, то придется ждать еще 24 часа.

Опять ночлег под открытым небом на земле. Сыро и холодно, но лучше, чем в грязной избе, единственной поблизости, уже полной проезжего люда, оттеснившего ее обитателей – женщину-работницу и двух девочек. Одну помню ясно – с какой-то кровавой сыпью вокруг рта… Ее платье запачкано в крови. Мать страдает за нее, негодует и бьет – ведь даже сводить к доктору в город нельзя. Девочка плачет, но смело хватается за хлеб и отстаивает свою порцию.

Весь продрогший от росы и тумана, просыпаюсь утром. Тороплюсь к воротам. В 8 часов пропускают. Выстраивают по военному образцу и ведут через весь город к баракам около вокзала. Там нужно пройти ряд формальных процедур. Выпариваемся, выпариваем платье. Но сразу после бани в бараке за одну ночь вся грязь возвращается с избытком. На другой день записываемся у коменданта. Потом к доктору – прививки от тифа, оспы, холеры… Потом томительнее дни ожидания эшелона – одиночным порядком беженцев не пускают. В Пскове застал семью знакомого инженера, с которым укрепляли позиции: служил где-то переводчиком и работал на огороде, который давал больше, чем служба.

Наконец пришла наша очередь. В дождливое утро покинули мы бараки и пошли с вещами на ближайшую платформу, куда подали наш вагон. Долгая задержка из-за какой-то описки в списках партии… «Старший» солдат бежит к коменданту, будит его, выясняет ошибку…

Но вот ошибка найдена. Мы рассаживаемся в вагон. В поезде узнаем с негодованием, что нас везут в новый лагерь – литовский лагерь для беженцев в Уцянах[74]. К чему?

Пересадка в Двинске на узкую колею… Но вот мы и в новом лагере. Бегу к заведующему и показываю все наши «шейны» – о прививках, о карантине… Соглашается, что тут недоразумение, и обещает после обеда отпустить. Что за странное гостеприимство? Но дело не в обеде, а в обыске. После обеда начинается подробнейший осмотр вещей. Первым обыскивают меня. Вероятно, мой вид, полуштатского-полувоенного, вызвал подозрение. Придирчиво, мелочно шарит в вещах щегольский унтер-офицер. Особенное внимание привлекают газеты, даже немецкие. Но по-русски он не читает и поэтому на всякий случай забирает русскую псковскую газету.

Обыскивает последний чемоданчик – но в нем только платье. Берет в руки сверток в бумаге – смеюсь: ведь это всего лишь галстук. Да, но что написано на бумаге? Гляжу (зрители потом утверждали, что я побледнел как полотно) и вижу проспект второго выпуска книги «Народ и армия», посвященного восстановлению Восточного фронта… Обозначены статьи на темы о гибельности Брестского мира, о возможности возобновления военных операций, о помощи союзников… Между прочим, и мое скромное имя и тема «Вооруженные силы Белоруссии, Литвы и других оккупированных немцами областей».

Очевидно, что, собирая наспех вещи, я сунул галстук в лежавший на столе экземпляр проспекта. Осматривающий вертит бумагу в руках… Написал на ней мою фамилию – до прихода переводчика. Но когда пришла переводчица, у нее оказалось дела по горло: у какого-то наивного беженца нашли большевистскую брошюру и книжонку «Зверства немцев над пленными»… Целая история! Я не трачу времени, бегу в контору лагеря, получаю документы и наконец оказываюсь на свободе!

После месячного пребывания в Литве надо возвращаться обратно, хотя бы потому, что в Петрограде оставлена семья. Но не тут-то было – нужно разрешение, а его не дают. «Может быть, через месяц, теперь нельзя…» Никакие хлопоты, никакие протекции не помогают. Но кто-то надоумил обратиться к местным дельцам-комиссионерам. За смехотворную сумму на следующий день готово и разрешение, и даже бесплатный билет для проезда… Правда, только до Бобруйска, но там опять адрес дельца, который знает, как переправить в Россию.

И действительно, из Бобруйска дали разрешение до Орши, а там – адрес дельца в Орше… Но там, в литовском комитете беженцев, меня предупредили, что террор в Совдепии свирепствует не менее, чем в августе, и что нет надежды перебраться через Оршинскую Чрезвычайку. Уже с разрешением на проход границы я постоял перед воротами и после некоторых колебаний решил повернуть – ехать в Киев, где, по газетным сведениям, собралось несколько моих политических друзей. Опять мытарства, разрешения, теснота в вагонах, бессонные ночи, бесчисленные пересадки, осмотры, обыски, проверки…

Но вот и Киев…

3. В Киеве

Судьба Киева была совершенно исключительной. Правительства сменяли друг друга с кинематографической быстротой. Сегодня Временное правительство, потом Рада, далее большевики, потом немцы и Рада, потом немцы и Скоропадский… Теперь же правил один Скоропадский без немцев, или, во всяком случае, немцы были за кулисами…

При такой кинематографической быстроте смены режимов в жителях не могло образоваться большой склонности к дисциплине, к подчинению вообще какому-либо правительству. И Киев был городом оппозиции. Эти настроения отражались и на политических кругах. Несомненной аксиомой считалось бороться с большевиками и со Скоропадским. Так как Скоропадский был ближе, то главные удары критики направлялись против него. Ему ставилось в вину прежде всего «немецкое происхождение», далее – реставрационная внутренняя политика, далее – неясность его украинофильства и пр. Эта стихия оппозиционности была так сильна, что даже веселящийся Киев и тот был захвачен ею. Толпами наехавшие представители финансового, промышленного, художественного, артистического и других миров, которыми клубился Крещатик и были наполнены все рестораны и кофейни, и те на что-то негодовали, браня Скоропадского и его советников.

И это не было уже только разговорами. Оппозиция уже не мыслилась иначе как «вооруженная», и политические разговоры напоминали мне штабные совещания в минуту военных действий… Число винтовок, солдат и патронов входило составной частью в аргументацию за каждое политическое предложение.

Меня несколько ошеломила эта воинственность политики. Мне казалось, что в связи с разгромом немцев на Западном фронте и отпадением необходимости восстановления Восточного фронта в значительной степени смягчалась необходимость внутренней вооруженной борьбы, и политика могла постепенно переходить на мирные тона. Но инерция вражды, ищущей разрешение споров лишь в оружии, была так сильна и так всеобща и не податлива ни на какие доводы, что мои мирные настроения быстро исчезли.

Германская революция и конец войны на Западном фронте были как-то не замечены в этом угаре воинственных идей. Когда были получены известия о перевороте в Германии, мне лично показалось, что человечество вступает в новую эру.

– Мы воткнули штык в землю, и теперь втыкают его в землю наши противники…

Но мои друзья отнеслись к этому гораздо холоднее. В германской революции они отказывались признавать какое-либо значение заразительных идей русской революции. В бунте германской армии они видели только «безобразия» и «насилия над офицерами»…

На отношение к большевизму и русской Гражданской войне конец мировой войны не оказал никакого влияния. Правда, восстановление Восточного фронта, ради которого начата была внутренняя война, было уже не нужно. Но Гражданская война приняла такой размах и накопила столько ненависти, в особенности ввиду чрезвычайного террора большевиков, что теперь она стала самоцелью. Мысль была направлена лишь на новые способы борьбы с большевиками, и великим огорчением было то, что силы Украины оставались неиспользованными для этого.

Поддаваясь общему настроению, группа радикального офицерства в Киеве, опираясь на поддержку левых организаций, решила устроить политический переворот. Целью было свержение Скоропадского и передача власти кругам, группирующимся около Союза возрождения России, который должен был координировать свою деятельность с Уфимской Директорией и в более широком масштабе вести борьбу с большевизмом.

Я первый раз работал в таком заговорщицком гнезде, и мне все там не нравилось. Сведения и материалы, которыми приходилось орудовать, были крайне неопределенны. Во мраке подполья и заговора политические контуры настолько терялись, что иногда, после долгого разговора с каким-нибудь делегатом с места, я вдруг убеждался, что передо мной стоит не мой единомышленник, а политический противник, левый эсер или даже большевик, с которым меня лишь случайно соединила вражда к существующей власти. Смущала и денежная сторона дела, так как значительные суммы таяли вне каких-либо условий контроля. Смущали методы работы – у нас была организация саботажников, которые ставили своей целью всеми способами затруднять железнодорожное движение, внося в него расстройство. Организация пользовалась славой, разруха на железных дорогах была действительно очень большая, хотя едва ли она нуждалась в подпитке отрядами саботажников.