Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 31)

Начальник дивизии оживленно рассказывал мне обо всех перипетиях боя. Прежде всего, рассыпался похвалой по поводу войск. Даже получив приказ об отступлении, солдаты не верили и не хотели уходить, желая продолжать сопротивление. Видя недоверие на моем лице, он предложил мне проехать в полк, стоявший на первой линии, и расспросить солдат и офицеров. «Все расскажут вам, что не хотели уходить». Далее он выразил чрезвычайное удовлетворение, что удалось отступить без всяких потерь: «Вся дивизия, почти человек в человека, была переброшена на правый берег». И наконец, весьма скромно: «Отступление дивизии было решено помимо распоряжения из корпуса».

Начальник дивизии с полевой книжкой в руках доказывал мне, что по крайней мере часа за полтора до приказа из корпуса его дивизия начала отступление на правый берег.

Я слушал все это молча, изредка задавая вопросы о подробностях. Когда начальник дивизии закончил, я задал вопрос, известна ли ему общая картина боя в тот момент, когда он дал приказ об отступлении. Картина эта, конечно, не могла быть известной, так как связь между штабами была слишком слабой, чтобы обмениваться сведениями. Я, сводя воедино все, что слышал в штабе корпуса, в штабах трех дивизий, в полку и одной из рот, которые были на участке наступления немцев, нарисовал картину боя. После короткого и не особенно сильного артиллерийского боя (ни один штаб не был обстрелян, во всяком случае, не имел потерь) противник прорвал фронт на участке около одной версты и силами не более двух полков проник в наше расположение, не озираясь ни налево, ни направо, он шел вперед, пока не достиг штаба атакуемой дивизии. К этому времени два полка противника были окружены со всех сторон нашими шестью полками, не считая сил атакуемой дивизии, три полка из которой были под командой моего собеседника. Но как раз в этот момент был начат, сперва по собственному почину, а потом по приказу из штаба корпуса, отход на правый берег.

Мне казалось, что собеседники в большом смущении.

– Так что же, по-вашему, нужно было рисковать судьбой всей дивизии и, несмотря на опасность быть отрезанными от мостов, переходить в наступление?

– Для страны лучше знать, что несколько дивизий были потеряны в упорном бою, чем знать, что все дивизии всегда отступают без потерь при первом натиске противника.

Начальник дивизии был крайне огорчен моей безоглядной воинственностью и пригрозил, что впредь не будет думать о своевременном отступлении.

Результаты моих наблюдений с чертежами и подробной историей боя по донесениям и приказам я свел в брошюре, которую напечатал (секретно) и разослал во все штабы корпусов и дивизий, участвовавших в бою. Правильность картины боя никем не оспаривалась.

Глава 6

Дело Корнилова

1. Политическая обстановка в Петрограде

Если наступление противника под Ригой только оттеснило наш военный фронт, то в Петрограде оно прорвало наш политический фронт.

На Петроградском фронте давно уже было неблагополучно. После неудачного наступления 18 июня российская революция, в сущности, попала в тупик, лишилась своего поступательного движения. Ее историческим значением, психологическим смыслом и единственной государственной программой был мир. Быть может, даже мир «во что бы то ни стало». Но все пути к миру казались уже испробованными и только отдаляли от мира. Настроение союзной демократии начинало складываться все определеннее против русской демократии. Дипломатия относилась к России с явным пренебрежением, особенно после того, как вступление в войну Америки дало возможность спокойнее относиться к мысли о выбытии России из строя. Противник если и учитывал российскую революцию, то только как ослабление русского фронта, как возможность мира за счет России… Ведь даже германская социал-демократия стала беспокоиться о слабости России, о той анархии, которая там воцарилась.

Ни мира, ни войны.

Временное правительство вело напряженную работу по восстановлению боеспособности армии усилением власти, обновлением командного состава. Исполнительный комитет вел какие-то переговоры с представителями демократии других стран.

Но из вопроса первостепенной важности проблема войны и мира превратилась в обыденную заботу, и если иногда выдвигалась на первый план, то уже как средство для сведения других политических счетов.

Даже когда вооруженные для войны массы в тылу проявляли явно безумное настроение, когда кронштадтские матросы собирались идти походом, всем флотом, на Петроград, когда приходилось вступать в дипломатические сношения с Красноярской республикой, основанной солдатчиной, опьяненной революцией и бездельем, – и тогда эти явления обсуждались не с точки зрения войны, а с точки зрения внутренних политических и социальных вопросов.

Коалиционное правительство, созданное для того, чтобы единым авторитетом руководить массами, распалось тотчас после неудачи наступления на фронте. Кадеты, а за ними князь Львов вышли из состава правительства, недовольные социальным радикализмом левой части его. Начался нескончаемый кризис власти, продолжавшийся почти месяц, заполняя все газеты того времени, за исключением дней большевистского восстания в Петрограде и прорыва фронта под Тарнополем.

Аграрные беспорядки, падение производительности на заводах параллельно со все растущей требовательностью рабочих, понижение личной безопасности, постоянные случаи грабежей и убийств, совершаемых безнаказанной вооруженной толпой, – словом, все признаки, что война национальная начинала переходить в войну социальную, напугали правые и умеренные круги. На демократизм, на волю народную, на Учредительное собрание надежды были уже отброшены: ведь муниципальные выборы по всей России дали подавляющее большинство социалистам.

И выдвигается формула: выборы при современных условиях не могут дать точной картины разумной воли народа. К личным мотивам напуганных, терроризированных, идущих навстречу материальному разорению людей присоединились и для многих безусловно доминировали мотивы государственного порядка: власть слишком слаба, не хочет и не умеет приказывать массе, которая стала нестойкой на фронте, и это грозит Русскому государству и всему будущему страны величайшими бедствиями. Не спрашивать, не советоваться, не убеждать, а приказывать и принуждать надо. И начинаются судорожные поиски власти, которая могла бы не убеждать, а только приказывать.

Как раз противоположную эволюцию проделывало левое крыло общественности. С таким же беспокойством следя за признаками растущей анархии и болезненными психическими процессами в массах, левые круги сочли наиболее правильным идти на уступки в социальной области, в особенности в аграрной, дать так много, чтобы не оставалось ничего, чтобы требовать, подкупить массы, купить у них повиновение.

Это уже не было двумя мнениями, это было двумя процессами развития социальных настроений. И неминуемо должен был наступить разрыв.

Правда, Керенскому в конце июля удалось организовать нечто вроде [второго] коалиционного правительства после формального объединения обоих крыльев общественности. Но это лишь прикрыло, а не ликвидировало кризис… Точнее, локализовало его в самом правительстве. Это я видел своими глазами во время последнего пребывания в Петрограде.

Поехал я тогда в Петроград, чтобы выяснить возможность моей дальнейшей работы на фронте. С назначением Савинкова управляющим Военным министерством и Филоненко верховным комиссаром мое положение стало довольно неопределенным, потому что я потерял контакт с фактическими руководителями министерства. А работать на фронте в качестве представителя правительства можно было, только чувствуя уверенно все оттенки настроения наверху. Тут, мне казалось, не только не было понимания, но с каждым днем становилось яснее, что понимания и быть не может. Это были скорее мелочи, чем крупные разногласия. Но мелочей было так много, и они были так досадны, что мешали работе. В особенности во всех заявлениях и действиях Филоненко чувствовалось что-то бюрократически-властное, ненужно-формальное. Мне подчас казалось, что институт комиссаров он хотел обратить в новый вид оружия наряду с пехотой и артиллерией, строго централизованный, построенный на принципе формального подчинения.

Отправляясь в Петроград, я имел уже готовое решение уйти в отставку и поступить офицером в один из полков на фронте, чтобы посмотреть, что можно сделать офицеру в армии в современных условиях.

Однако с Савинковым мне удалось увидеться только мельком. Утром, немедленно после приезда, я отправился к нему. У него сидел министр исповеданий Карташев. Савинков просил меня зайти вечером – поговорить подробнее. Вечером я застал у него Филоненко, приехавшего в Петроград вместе с Корниловым.

Савинков сообщил мне, что он уже частное лицо, так как подал в отставку и отставка принята. Я выразил сожаление.

О причине конфликта я знал уже от Керенского, который дал мне ознакомиться с запиской Корнилова и высказать мнение о ней. В записке этой, подписанной Корниловым, Савинковым и Филоненко, указывалось на необходимость немедленного принятия целого ряда мер в армии и в тылу. В сущности, предлагались определенные тенденции к сокращению полномочий комиссаров, к установлению законных рамок деятельности комитетов; говорилось снова о введении отдания чести и дисциплинарных взысканий. Для тыла требовалось введение смертной казни за ряд преступлений, милитаризация железных дорог и всех отраслей промышленности, связанных с войной. Я сказал, что записка, в общем, формулирует те задачи, которые ставит перед собой само правительство, если исключить милитаризацию дорог и промышленности. Но она написана в таком вызывающем тоне, что ее опубликование может привести к большим бедствиям. Тогда надо решиться идти против комитетов и не рассчитывать на их помощь. И дело было в такте, тоне, а не в существе. Таково было, приблизительно, мнение и Керенского.