Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 33)

Судьба не дала ему возможности проявить свои стратегические таланты; отступление из Галиции выявило его личное, бесспорное мужество, как и бегство из плена; лавры взятия Галича оспаривал у него, и, по-видимому, не без оснований, генерал Черемисов.

Несомненно, слабой стороной Корнилова была его неспособность, неумение организовать административную сторону дела, подобрать себе сотрудников. Его ближайшие сотрудники в Петрограде постоянно жаловались на его неспособность работать и руководить делом, на тяжелый характер и даже мелочность; а между тем выбор помощников зависел от него самого. Его назначения в армии были крайне странными – я уже упоминал о назначении Парского и об инциденте Клембовский – Лечицкий.

Его политические стремления? В Исполнительном комитете он говорил, что против царского режима. Я не думаю, чтобы Корнилов унизился до притворства. Несомненно, он сочувствовал реформаторским стремлениям. Но также несомненно, что он не был демократом, в смысле предоставить власть народу: как всякий старый военный, он всегда был подозрительно настороже по отношению к солдату и «народу» вообще: народ славный, что и говорить, но надо за ним присматривать, не то он избалуется, распустится. Против царского строя он был именно потому, что власть начинала терять свой серьезный, деловитый характер… Хозяин был из рук вон плох, и нужен был новый хозяин, более толковый и практичный.

Революция только доказала правильность его подозрительности к народу и солдату, и он жадно ловил признаки народной распущенности, чтобы убедить себя и других в необходимости решительных мер. Он пытается побудить к этому правительство и подает записку, где наряду с бесспорными мерами имеются и такие, как милитаризация железных дорог… И тон записки таков, что Керенский вынужден хранить ее в строжайшей тайне. Достаточно, чтобы о ней прослышали, и Корнилов ни минуты не остался бы на своем посту.

3. Конфликт

Ход событий был таков. После падения Риги Савинков отправился в Ставку с требованием, чтобы к Петрограду были придвинуты надежные войска. Савинкову, как ему казалось, удалось добиться полного единодушия со Ставкой.

Но 26 августа, уже после возвращения Савинкова в Петроград, из Ставки приехал Владимир Львов, бывший обер-прокурор Синода, и от имени Корнилова предъявил Керенскому требование о том, чтобы в Петрограде было объявлено военное положение, правительство передало всю полноту власти, военной и гражданской, Верховному главнокомандующему и чтобы Керенский и Савинков немедленно выехали сами в Ставку. Требования Львов изложил в письменной форме.

Керенский тотчас соединился с Корниловым по прямому проводу. Корнилов подтвердил, что Львов действовал по его полномочиям и что он, настаивая на немедленном решении вопроса, ожидает приезда в Ставку Керенского и Савинкова.

Немедленно после этого Львов был арестован. Правительство облекло Керенского чрезвычайными полномочиями. Корнилову была послана телеграмма о его смещении. 27 августа Керенский издал воззвание к населению о событиях, а Корнилов – прокламацию против правительства, утверждая, что оно действует в интересах германского штаба.

Трудно установить, что именно произошло между действующими лицами.

Несомненно, общим было стремление сказать какое-то новое слово, соответствующее тревоге и смятению страны, найти выход. Керенский говорил, то решил ввести в армии дисциплинарные взыскания. Вероятно, он готов был предложить и другие решительные меры, подготовив к ним партии и представительные органы демократии. Именно в этом было его отличие от Савинкова, который считал излишним и вредным тратить силы на убеждение всяких наивных и неопытных комитетчиков и считал, что правительство вправе воспользоваться тяжелым военным положением и взять на себя ответственность за оздоровление тыла и фронта, даже идя на разрыв со всеми советами и комитетами.

Корнилов был убежден, что Керенский – слабый человек, что правительство не способно что-либо сделать. Поэтому персональные изменения в правительстве казались ему первостепенным делом наряду с изменением самого принципа власти – полной независимости от партий и комитетов.

Были моменты, когда все действующие лица верили, что они действуют в одном направлении… Кроме того, главным посредником в переговорах был Савинков. Но он ценил лишь готовность к движению в определенную сторону и относился довольно равнодушно к «деталям». Теперь он был доволен своими переговорами в Петрограде и в Ставке, находя, что везде «столковался». Ему удалось добиться своего – двинуть к Петрограду войска, которые должны были обеспечить правительству полную независимость.

Это ему казалось важнее всего. Движение 3-го конного корпуса происходило, несомненно, по его инициативе. Керенский относился к этому как к обычной мере в порядке управления, не придавая никакого особого значения, между тем как для Савинкова это было началом своеобразного заговора против всесилия комитетов. Пусть будет сила, тогда правительство сумеет говорить иначе.

Но в Ставке действовал еще Филоненко. Это была неизмеримо меньшая фигура по сравнению с прочими действующими лицами. Но Филоненко ясно видел и твердо знал, чего хотел. Он, еще будучи комиссаром в армии, говорил, что хочет быть министром иностранных дел, и набирал своих сторонников. Комиссарство было только ступенью к власти, к которой он шел неуклонно, но в последнее время несколько торопливо. Филоненко уже предвкушал, что в порядке готовящихся перемен он сможет достичь тех постов, к которым его давно тянуло. Но он опасался, что около Корнилова, той оси, вокруг которой, по планам Савинкова, должен был произойти переворот, стали орудовать другие лица и не было места для Филоненко.

Когда Савинков приехал со своим планом движения войск, эти круги стали брать верх над Корниловым. Он странным образом становился пассивным, податливым. Ясно, что он возмущен, негодует и не хочет быть лишь исполнителем воли такого слабого правительства. Но он еще менее готов служить орудием фантастических планов бывшего террориста, ищущего новых впечатлений. Собственной линии поведения он, однако, не имеет и отдается во власть посторонних влияний, может быть, просто потому, что «не все ли равно»…

Но круги в Ставке знают, чего хотят. Для Керенского вывоз войск к Петрограду был только мерой для защиты порядка и власти против восстаний и беспорядков, опорой для правительства и поддерживающих его комитетов. Для Савинкова это было одним из заговоров развертывающейся революции, нуждающейся в сильной власти и сметающей все слабое, вялое, не способное революционно-властно править государством – сила, обеспечивающая правительство против комитетов.

Для Ставки это было своеобразным походом за землю и волю для тех, кто потерял ее во время революции, карательной экспедицией на красный революционный Петроград, силой против комитетов и правительства. Они поняли, что Савинков и Керенский, которых они ошибочно соединяли, хотят совершить какой-то переворот при помощи Ставки. Этого только и нужно было. Они торопливо соглашаются на все условия: и о непосылке Дикой дивизии, и о назначении командующим корпусом Крымова… Они пользуются даже комичной фигурой самочинного «спасателя отечества» В. Львова и спешат при его посредстве вызвать Керенского и Савинкова в Ставку. Они уверены, что те приедут, не могут не приехать, ведь они сами затеяли все дело, а главное, на всех путях к Петрограду уже стоят надежные войска под командованием Крымова, в том числе и Дикая дивизия.

Но тут разногласия и обнаружились. Львов привез атмосферу Ставки в более точной передаче, чем Савинков, и Керенский сразу почувствовал пропасть, отделяющую его политику от предложений Ставки. Тут и произошел разрыв. Теперь и Савинков увидел, что 3-й конный корпус идет по воле одной Ставки, вне контроля Керенского и его собственного.

Последнее особенно важно, ибо тут, может быть, и разгадка всего конфликта. Для Керенского это не так страшно, он в заговоры сам не особенно верил и имел на кого опереться. Но Савинкову не на кого больше опереться, ведь он сам заговорщик, подстроивший заговор против самого себя. Если власть в Петрограде перейдет к Ставке, то первым будет сметен бывший террорист. Теперь уже для Савинкова было решительно все равно, что говорит Ставка, Львов, Корнилов… Дело в том, что на корпус надвигаются казаки, о которых всегда с таким уважением говорил Савинков, и он уже ясно видел картину входа казаков в Петроград, слишком хорошо зная последствия такого входа. Но Ставка не скрывала своих намерений. Она, не стесняясь, заявляла, что иначе думает, чем правительство, и не собирается больше следовать его директивам.

Я живо помню настроения, которые были у нас, когда конфликт разразился, когда была послана телеграмма Керенского о смещении Корнилова и телеграмма Корнилова с обвинениями правительству, что оно служит германскому штабу. Керенский через несколько месяцев после событий в своей книге жаловался, что шли часы, когда он был всеми покинут… Но пустынность Зимнего дворца объяснялась просто: во главе борьбы с Корниловым встал военный губернатор Петрограда Савинков, и, конечно, он никого не мог привлечь. Все комитетское, естественно, отшатнулось от него. Все противо-комитетское – пассивно выжидало событий. Если не могло активно присоединиться к Корнилову.