Владимир Сорокин – Сказка (страница 14)

На том и порешили. При финальном сражении и отступлении ядром фон Корбу оторвало руку, а самого Шиловского посекло осколками, которые лекари потом долго и мучительно извлекали из его грузного тела. Несмотря на то что Крымская кампания была проиграна, все пятеро друзей были награждены, повышены в звании и успешно двинулись по служебной лестнице, но почти одновременно после воспоследовавших десяти лет службы все, как один, вышли в отставку. Зажить новыми Неронами сразу никому из них не удалось, разве что Аракелов отослал жену свою с тремя детьми к родителям в Орёл, сославшись на «чёрную гипохондрию», и месяца три кутил с цыганами, утешая гипохондрию шампанским и юными цыганками. Но образ Нерона, оживлённого фантазиями в том подвале, преследовал фронтовых товарищей, и как-то за ужином в клубе деловые мысли в их коллективной генеральской голове пришли в движение и отлились в слова «баня радостей земных», которые тут же превратились в Банную ассамблею. На новое предприятие скинулись соответственно средствам каждого участника, и через несколько месяцев строительных и организационных работ все пятеро генералов голыми вошли в их новый рай, мутный и влажный от турецкого мягкого пара.

Особенность этого нового парадиза заключалась в том, что в Банной ассамблее не предусматривалось банальных мыла и мочалок и вообще категорически запрещалось мыться. Кроме турецкого туманообразного пару, там ничего баню не напоминало. Но из этого белого тумана навстречу входящим генералам появлялись пятеро обитателей туманного рая — пять обнажённых девушек, отобранных друзьями с предельной тщательностью в заведении мадам Глаубтрой на Троицкой, и главное — девушек, готовых на всё в «бане радостей земных».

Естественно, Ассамблея была обустроена и существовала исключительно для райских наслаждений пяти друзей, но иногда кто-то из них мог позволить пригласить какого-нибудь хорошего знакомого. Именно таким «чрезвычайным приятелем» и стал для пятерых Аристарх Лукьянович Храповилов. С Филипповским он был дружен с детства, и для первого входа это многое решило. Для второго входа помог образ его героического деда-семёновца, о бурной жизни которого Храповилов мог говорить часами. В отличие от других посторонних гостей, промелькнувших раз-другой в Ассамблее, Аристарх Лукьянович сделался уже прочно шестым обитателем влажного рая, и постоянную дорогу сюда проложил себе он сам, без родственников и протекций, своим романтическим характером и неиссякаемой любовью к женским телам. Его речи о гедонистическом романтизме, о мире как воле и представлении, о женской розовой загадке полюбились генералам так же, как и пение под гитару Аракелова, грубые прибаутки Шиловского, философствование фон Корба, дружеская безотказность Бурова и неутомимое питие Филипповского (шампанское и вина в Ассамблее лились рекою). Манера поведения Храповилова во влажном раю, его порывистость, изысканность манер вкупе с наглостью, его вольнолюбие, бесстыдство и возвышенные объяснения в любви к банным нимфам, телесная стойкость и метания от хохота до слёз вкупе с речами о романтизме, за которые генералы промеж себя любовно и без всякого, впрочем, издевательского насмехательства называли его «наш романтический идиот», — всё это прочно сделало Аристарха Лукьяновича шестым. И главное — для этой компании он не являлся нисколько соревнователем, напротив, его участие в банном действе было всегда отмечено его особой, храповиловской честной деликатностью.

В восьмом часу ввечеру они с подростком, раздевшись в предбаннике, вошли в туманное тёплое пространство Ассамблеи. Генералы уже восседали голыми на кафельных выступах с бокалами в руках, бутылка шампанского стояла в ведёрке со льдом.

— Ба! Аристарх! — воскликнул Шиловский — грузный, полный, пятидесятишестилетний господин с властным, брылястым, бритым лицом, со складчатым жирным телом, уже намокшим и заблестевшим от пару.

В Ассамблее все были на «ты» и звали друг друга исключительно по имени.

— Bonsoir, messieurs! — громко приветствовал всех Храповилов.

Ему ответили, Буров сразу наполнил два бокала шампанским и протянул прибывшим. Наличие слуг в райском действе не предполагалось, бутылки откупоривал Буров — коренастый, мускулистый, хоть и пополневший по возрасту господин, малоразговорчивый и с как бы стёртым от былого militariste усердия усатым лицом.

— Quorum, господа! — воскликнул приветливый лицом Аракелов, также усатый, кудрявый, с проседью и телосложением похожий на Бурова.

Фон Корб — самый высокий и худой из всех, лысоватый, седой, с лицом сухим и гладким, взял в свою единственную руку морскую раковину, часть их непременного райского ритуала и приподнял торжественно.

— Кому трубить? — спросил Филипповский, маленький, круглый, с таким же складчатым, как и у Шиловского, телом.

— В прошлый раз я трубил, — заметил Аракелов.

— Дай-ка мне, Генрих! — Шиловский протянул толстую руку, взял раковину и, не приподнимая своего увесистого тела с кафельного выступа, затрубил в неё. Прошло совсем немного времени, и в тумане, словно призраки, возникли пять нагих девичьих тел. Они вошли в баню из своего, девичьего предбанника, где ждали трубного гласа. Войдя, они приблизились к сидящим, сделали пикантный книксен и хором пропели: Gaudium aeternum! Это было началом генеральских радостей. Буров наполнил пять бокалов шампанским, девушки их взяли и одновременно чокнулись с генералами, хором пропев: Voluptas aeterna! Осушив бокалы, они уселись на колени пятерым основателям Ассамблеи и принялись их целовать.

Храповилов и подросток сидели рядом со всеми.

— Пора бы подумать и о шестой нимфе! — с обидчивой насмешкой воскликнул Храповилов, но никто из генералов не ответил ему ввиду занятости ртов.

Подросток, сидевший, как и все, голым, заложив ногу на ногу, потягивая из бокала, смотрел на происходящее по-прежнему своим спокойным и как бы равнодушным взглядом, не выражая лицом ни удивления, ни заинтересованности.

Девушки, целующие генералов, были юны и прелестны, каждая по-своему; Адель, Ляля, Зизи, Соня и Надира имели приблизительно одинаковый возраст — до двадцати лет и похожее стройное, чисто девичье телосложение, за исключением Сони, полной девушки с большой грудью и заметными, уже совсем бабьими телесами. Их поцелуи и объятия подействовали на генералов, у которых произошло естественное воздымание плоти, и каждый стал пристраиваться к своей нимфе по-своему — кто спереди, кто сзади, а тучный Шиловский увлёк пухлую Соню на приуготовленную заранее специально для него циновку в уголке и навалился на девушку всей своею массою. Аристарх Лукьянович смотрел на это с явной завистью, но сдерживал себя, потягивая из бокала и с достоинством задирая нос; его плоть тоже восстала и требовала утешения.

— Надобно послать депешу из департамента генералам по поводу шестой нимфы! — нервно пошутил он.

Генералы были опытными любителями райских банных радостей, поэтому Храповилову пришлось подождать. Наконец Аракелов, оприходовавший Лялю, как он выражался, «в позе лани», задрожал седоватыми и уже совсем мокрыми от пару и собственного поту кудряшками и стал бормотать что-то ему одному понятное. Аристарх Лукьянович тут же поставил бокал и вскочил, приготовившись. Вскоре Аракелов, тяжело дыша, уступил ему место, и Ляля, полуобернувшись, сказала:

— S'il vous plaît, mon général!

Храповилов тут же подошёл, чтобы сделаться её оленем, на ходу обращаясь к подростку:

— Папенька, направьте!

Подросток подошёл и направил; Аристарх Лукьянович обхватил нетерпеливо сзади прелестную Лялю и предался наслаждению. Вторым изнемог и застонал Филипповский, потом Буров прорычал finita! и задёргался мускулистым, намокшим телом на Адели. Фон Корб же по-немецки сосредоточенно и нерасточительно трудился над Зизи, и его гладкое лицо ничего особого не выражало.

Едва Шиловский краем глаза заметил, что некоторые друзья его уже метнули первое ядро, он забормотал призывно и просительно:

— Ата-та! Ата-та!

Это был сигнал, знакомый уже всем собравшимся. Шиловского за глаза ещё до Крымской кампании офицеры-сослуживцы прозвали «полковник Атата» из его любви к экзекуциям шпицрутенами. Полковник со всей серьёзностью относился к наказаниям и проводил их в своём полку со всею строгостью и с полнейшим соблюдением ритуала. Провинившегося солдата, обнажённого по пояс, привязывали за руки к двум ружейным прикладам, и двое солдат вели его сквозь сотню выстроившихся в две шеренги солдат со шпицрутенами в руках. Эти шпицрутены немного отличались от полагающихся по уставу, в этом было самовольство Шиловского. По уставу шпицрутены нарезались из ивняка и толщиною должны быть такой, чтобы три прута влезали в ствол солдатского ружья. Шиловскому такая толщина показалась архимизерной и недостаточной для полноценного наказания. «Такой прут до совести преступника не пробьёт!» — сообщил он подчинённым и приказал резать пруты потолще и не из ивняка, а из орешника. Была создана команда резальщиков шпицрутенов, которая должна была отыскать нужные заросли орешника и нарезать сто прутов толщиной в указательный палец Шиловского. Деревянный эталон пальца полковника командир команды резальщиков, фельдфебель Исаев, носил всегда с собой, как ключ от государственного кабинета-хранилища, где лежат в виде драгоценных золотых слитков военные звания, в том числе и звание подпоручика. Такой прут один помещался в дуле ружья, и Шиловского это воодушевляло. Под барабанный бой сотня наносила по спине солдату сто ударов ореховыми шпицрутенами. Это было минимальным, самым гуманным наказанием. Сильно провинившихся, как, например, злостных воров или дерзителей начальству, водили через роту по пять-шесть раз, а случалось, что особо провинившиеся, как дезертиры, получали и тысячу ударов. После трёхразового проведения сквозь строй приговорённый, как правило, уже не мог сам идти, и двое его сослуживцев, ставших ангелами истязания, просто волокли его сквозь строй на ружьях. Пятьсот ударов сдирали кожу со спины несчастного, а принявший тысячу шпицрутенов представлял собой ужасное зрелище — кровавое мясо клочьями слезало с костей спины, после чего бездыханного солдата несли не в лазарет, а на полковое кладбище.