Владимир Сорокин – Сказка (страница 11)

— Сейчас, сударыня, двадцать три минуты первого, пушка уже пробила-с, буду ждать вас с половины второго там! И умоляю не опаздывать, не сокрушать моё слабое сердце!

Девушка кивнула и двинулась дальше с таким видом, что в её жизни ничего особенного не произошло. Храповилов, недолго проводив её взглядом, довольно прищёлкнул языком и вцепился подростку в локоть:

— Ах, прекрасно! Хроменькая! Папенька, коли она, чухонка простодушная, не согласилась на шоколад, мы с вами обязаны certainement пойти и выпить шоколадцу, просто непременно обязаны! Рублик ведь сэкономили, а как же-с? Пойдёмте, дорогой мой, пойдёмте.

Вскоре они уже сидели у Вольфа в курительной зале за мраморным столиком, Храповилов раскуривал сигарку, подросток закурил папиросу; китаец принёс им по чашке шоколада.

— К чему весь этот театр, Аристарх? - спросил подросток. — Не проще ли сразу объявить девушке цену?

— Папенька, вы реалист, я это чувствовал ещё с младенчества, когда меня ещё в свивальники обёртывали, — заговорил Храповилов, поглядывая по сторонам своими бегающими, узкими, оплывшими глазами и ища среди сидящей публики знакомых. — Театр! Драгоценный мой, жизнь наша и есть театр, как сказал великий Вильям, и был прав. Я расшаркиваюсь перед народной красотою, ибо ценю красоту женщины как таковую, как монаду абсолюта, так сказать! La femme прекрасна уже сама по себе, со всеми своими физиологиями и интимностями, а кто она в жизни земной — графиня, прачка, чухонь, чудь али меря с кухни князей Собакиных, — наплевать! Я ценю не статус, не одежду, а тело, тело-с! Которое даёт мне наслаждение, и когда я наслаждаюсь женским телом, мне совершенно безразличен ум и сословный статут той, на ком лежу!

— Такой павлиний entrechat только повышает цену.

— О, напротив, драгоценный мой, напротив! Ежели я выдаю entrechat перед кухаркой, в глазах её плывут радуги, она смущена и смятена, и когда дело до цены доходит, наоборот, папенька, ровным счётом наоборот, я ей называю цену-то не больно высокую, совсем не высокую, а ей-то из-за радуг да entrechat кажется, что цена капитальная, так что danse du paon недаром-с был, дорогой вы мой! М-м-м… шоколадец превосходный, как всегда у Вольфа, а как же-с!

— Справа у колонны сидит Покревская, — заметил подросток, скосив глаза.

Хорошее настроение вмиг покинуло Аристарха Лукьяновича; поджав губы и нахмурившись, он зло прищурился, вглядываясь в компанию из трёх сидящих за столом дам.

— Мне кажется, она тебя ещё не заметила, — проговорил подросток.

— Проклятье! — выдохнул Храповилов. — Папенька, давайте поменяемся с вами местами.

— Изволь.

Они пересели так, как предложил Храповилов.

— Donnerwetter! — прошипел он зло, заслоняясь плечом от дамской компании. — Петербург стал невыносимо тесным! И неприятных людей становится здесь всё больше, они множатся, множатся, аки грибы. Покревская! Осиное гнездо души и ледяное сердце.

— Ты основательно разворошил это гнездо.

— Папенька, вы попрекаете меня? — с обидой зашипел Храповилов.

— Твоя неосмотрительность вредит твоей репутации.

— Вот как?! Значит, даром, что ли, пела мне нянюшка: будешь в золоте ходить, генеральский чин носить?

— Ты не стал генералом, а насчёт золота…

Подросток собирался продолжить, но тут послышался шум голосов, неприятные восклицания, звук отодвигаемого стула и сильный, звонкий женский голос зазвучал на всю залу:

— Господа! Здесь сидит негодяй и подлец Аристарх Лукьянович Храповилов! Он нюхал ноги моей умирающей матери!

Публика притихла и головы повернулись в сторону Храповилова, куда указывал перст женщины с жёлто-бледным лицом и глубоко запавшими глазами, сейчас сверкавшими гневом. Храповилов оцепенел с поднятой чашкой.

— А также он похитил у нас пятьсот шестьдесят рублей, и все наши попытки вернуть эти деньги, все взывания к совести этого человека, все усилия общих знакомых и деловых людей не увенчались ничем, а он, этот подлец, мошенник и безнравственный человек, сейчас спокойно сидит здесь и изображает из себя аристократа, но знайте, знайте все, что он никакой не аристократ, а мошенник и подлец!

И не успел застывший Храповилов опустить чашку, как раздались быстрые звуки женских каблуков, Покревская оказалась возле их столика и, размахнувшись, дала Аристарху Лукьяновичу такую пощечину, что голова его отдёрнулась, а чашка с шоколадом опрокинулась на стол, забрызгав Храповилова и подростка.

— Подлец! — выкрикнула дама звонко и почти уже совсем истерично, тряхнув своей широкополой шляпою тёмно-синего бархата, развернулась и быстро, в сильнейшем раздражении покинула залу.

Всё происшедшее было настолько неожиданным, неуместным и скандальным, что публика оцепенела, уставившись на Храповилова. И не успели все, включая виновника скандала, прийти в себя и пошевелиться, как возле злополучного столика возникла фигура толстого бритоголового человека в пенсне и с заложенной за галстух салфеткой.

— Поделом-с, поделом-с, ваше несиятельство! — неприятным, дребезжащим, каким-то почти детским голоском забормотал толстяк, наклоняясь к сидящему как бы в издевательском полупоклоне. — Нанюхались старушкиных ножек, вот и получите-с!

И переходя совсем уж на визг, беря октавою повыше, розовея, как ветчина, своим мясистым, бритым лицом, толстяк негодующе возопил на всю залу:

— Торг достопамятный у Тереньевых не забыли-с? Четыре тысячи, а не жалкие пятьсот рубликов-с! Добропорядочный откупщик? Промысловое свидетельство? Рваный вексель? Напомнить?!

— Аферист? — вопросительно произнёс кто-то из сидящей публики.

Сказанное толстяком заставило Храповилова вскочить, опрокидывая стул; лицо его, сильно побледневшее во время монолога дамы, теперь уже будучи в каплях шоколада, пошло красными пятнами.

— Милостивый государь, извольте держать ответ за свои слова! — прорычал Храповилов, надвигаясь на толстяка, который был невелик ростом.

— Рваный вексель держит ответ, рваный векселёк-с! — продолжал вопить тот и, сжав пухлые кулаки свои, завопил ещё пронзительней: — Состарили бумажечку-с! Что, подмасленный маклак помог? Мошенники!!

— Я вас вызываю! — выкрикнул Храповилов.

— Вызовите лучше меня! — раздалось рядом, и высокий, такого же роста, как Храповилов и почти такого же возраста господин в несколько поношенном мундире отставного морского офицера встал перед Аристархом Лукьяновичем, оттесняя толстяка и старомодно, по-военному выпячивая грудь.

— Я вас не знаю, милостивый государь! — проговорил Храповилов в сильнейшем волнении от происходящего.

— Зато я вас знаю! Не соблаговолите ли вспомнить дело баронессы фон Радхофф, по которому вы проходили как ответчик, а мой покойный дядя в качестве свидетеля? Ночная порубка, вывоз леса вашими мужиками, покалеченный объездчик?

— Я чист перед судом и перед Богом, милостивый государь! — выкрикнул Храповилов, теряя самообладание. — Баронесса имела подлые намерения выпачкать мою репутацию по интриге своего крестника, подлого человека, покушавшегося на наше родовое имение ещё при моём покойном отце!

— Ваша репутация изгажена, господин Храповилов! И это знают все честные люди! — с нарочитым спокойствием, но громко, во всеуслышанье продолжил моряк.

— Рваный вексель, рваный вексель! — взвизгивал толстяк.

— Я вас вызываю! — прорычал Храповилов. — Извольте назвать ваше имя!

— Капитан-лейтенант Журавлёв, к вашим услугам! — выпалил моряк, ещё сильнее выпрямляясь и выпячивая грудь.

— Господа, дуэли не будет, — решительно и спокойно проговорил подросток, протиснувшись между пререкающимися и как бы заслоняя собою Храповилова.

Журавлёв и толстяк непонимающе и с явным неудовольствием уставились на молодого человека.

— Вы кто? — грубо спросил моряк.

— Я его отец, — спокойно ответил подросток.

Возникла немая сцена, на протяжении которой стоящие и сидящие в зале смотрели на юношу; к скандалившим присоединился ещё и управляющий кофейни с подоспевшим рослым гардеробщиком; прислуживающие посетителям китайцы держались поодаль.

Прошла долгая мучительная минута, и капитан-лейтенант повернулся и отошёл прочь от Храповилова. Толстяк молча последовал за ним. Храповилов стоял столбом с красным лицом. Публика смотрела на него.

— Расплатись, — приказал ему подросток.

Вскоре они уже вышли из злополучной кофейни.

— Мерзавцы! — просипел Храповилов севшим от волнения голосом. — Как посмел этот… как его… Журавлёв…

— Стой! — приказал подросток, достал платок и стал стирать с раскрасневшегося лица Аристарха Лукьяновича брызги шоколада.

Тот покорно отдался в руки подростка.

— Баронесса фон Радхофф, — забормотал Храповилов, переводя дыхание и с трудом приходя в себя. — Этот суд я надолго запомнил. Ночная порубка! Её вовсе не было! Как же-с? Лес свалили загодя, по срубам Федька наш определил, иск был подстроен её крестником, дознаватель подкуплен, но судья, судья оказался честным человеком, Господь вразумил его, я полностью оправдан, полностью! Но эта… эта Покревская!

Он угрожающе вскинул трость, гневно раздувая ноздри своего орлиного носа. И тут же вспомнил другое:

— Рваный вексель! Омерзительный навет! Мы же всё тогда уладили, обо всём договорились! Откуда он вылез, этот Scheißkugel? Каков негодяй?! Как всё вместе это… словно подстроено заранее! Заговор?! Они все сговорились против меня?!