Владимир Сорокин – Сказка (страница 10)
«Сожгли моё дорогое», — подумалось ей.
И вдруг поняла, что она тоже должна сжечь дорогое этих злых людей, в отместку, сжечь, чтобы отнять и у них. Она встала с коробком спичек в руке и пошла прочь от толпы. Пройдя мимо дровяной кладни, увидела старый сенник; ворота в нём были приоткрыты. Матрёна вошла внутрь. В сеннике было темно, она заметила старое сено в углу, но не разглядела спящего в нём Фрола. Присевши к сену, она чиркнула спичкой, но та не зажглась. Чиркнула другой, та загорелась. Матрёна бросила спичку в сено. Сено быстро занялось. Матрёна вышла из сенника и побежала прочь в темноту.
Приподнявшись с земли и держась за опухший затылок, Ваня двинулся к горящему новому сеннику. Суетящиеся вокруг люди не пытались его тушить, но поливали водой постройки рядом. Ваня стоял, глядя на происходящее, как на сон, который начался у него этой ночью после встречи с Матрёной и всё не кончается. Вдруг он услышал знакомое:
— Здрасьте! Здрасьте! Здрасьте!
Оглянувшись, он увидел сороку. Прыгая, махая одним крылом, та повторяла одно и то же. Затем затараторила:
— Я царь! Я царь! Я царь!
И это тоже было для него как сон. Люди оторопело оглядывались на сороку, как на ночной морок, а те, кто не был на представленьице, отгоняли её. Она металась среди людей, треща:
— Я царь! Я царь! Я царь!
Ваня почувствовал, что с сорокой что-то не то. «Фрол!» — догадался он и побежал к старому сеннику. Сорока метнулась за ним. Сено, на котором спал калека, уже пылало, а проснувшийся Фрол ворочался в нём и не кричал, а как-то по-медвежьи ухал и взрыкивал. Ваня вбежал в сарай и кинулся в огонь спасать Фрола. Обняв тело калеки, он потянул его, но это тело вдруг налилось свинцом и стало невероятно тяжёлым, неподъёмным; Ваня обхватил ухающего Фрола, потянул изо всех сил, но пламя, жаркое и жадное, обжигающее пламя тоже обхватило Ивана, поглощая и накрывая его.
— Первое поприще прошёл ты, Ваня, — раздался голос спокойный и довольный.
Открыл Иван глаза свои. Видит — он в той самой пещере книжной. Сидит на полу, а над ним трое классиков из ларца нефритового.
— Достойно справился ты с первым поприщем, — Лев седобородый говорит ему.
— Теперь — время второго поприща, — Фёдор лобастый продолжает. — Готов?
— Готов, — Ваня ответил.
— А ежели готов — держись!
И дунул Фёдор на Ваню со всей своею силой.
— Папенька, друг мой бесценный, я же говорю вам, что никогда не пролью и капли своей драгоценной семенной жидкости даром-с, а не то что ночь провозиться с подобной рискованной особой! Как же-с? Ежели я в достаточном и приличном заведении ложусь на чистую женщину, от которой jamais не подцеплю никакой гадости, то тогда я покоен и свободен в своём самозабвении и наслаждении, я буду наслаждаться ею так, как мне надобно-с, как я желаю, не боясь и не оглядываясь, не погружаясь в гадкое сомненьице, не сдерживая своё сладострастье! Я право имею, мне и решать! И неужели, по-вашему, я настолько глуп и безответственен? Нет, папенька, вы обо мне скверно думаете, ежели так говорите! Он, видите ли, предупреждает насчёт чистоплотности мамзелей! Наиопаснейшая вещь! О, я благодарен вам за ваше предупреждение, отец мой, премного благодарен, донельзя благодарен!
Так проговорил господин более чем средних лет и более чем среднего роста, худощавой, жилистой комплекции, впрочем, с заметным уже животом, с породистым, хоть и уже несколько потасканным лицом, с гордым орлиным носом, одетый так, как одевались столичные щёголи лет тридцать тому, в короткополом сером поношенном, английского покроя пальто, но в идеально новом цилиндре, с тростью в длинных руках, обтянутых тёмно-синими перчатками; театрально взмахнув тростью, он сделал вид, что припадает на колено, и не очень изящно исполнил нечто вроде реверанса перед своим юным спутником — подростком в сизой шинели, по покрою похожей на шинели гимназистов, и мерлушковой зимней шапке. Подросток же, никак не отреагировав на подобную театральность, продолжал идти с господином рядом по Невскому проспекту.
Дело происходило поздней осенью, в первом часу пополудни, в сырую, ветреную, бесснежную ещё погоду, которую старые петербуржские чиновники называют скверь, молодые —
Господина звали Аристарх Лукьянович Храповилов, он был вдовцом, некогда богатым, но разорившимся, промотавшимся и проигравшимся помещиком ушедшей угрюмой эпохи, никогда нигде и никем не служившим, впрочем, до разорения своего кое-что успевшим приобрести в столице, а именно — приличную квартиру на Васильевском острове, где он и проживал со своей слабоумной сестрой и старой, желчной маменькой.
— Ты продолжаешь паясничать, — заговорил подросток, не глядя на Храповилова, с тем равнодушием, по которому было ясно, что такая театральщина случается между ними не впервой и уже никого из них не удивляет. — Меня не только Борис Иванович предупреждал, но и Феоктистова. А от неё правда на эту тему весьма дорога, Аристарх.
— Феоктистова! Мерзавка! Ах! — воскликнул Храповилов, вскидывая трость вверх, словно тамбурмажор на балу. — Подняла мою белокурую на зубок! Старой перечнице завидно стало, что мамзель распинают по ночам, а её давно уж нет! У неё в промежности — мох и мокрицы ещё с крымской кампании, когда она маркитанткой подвизалась в полку у Шиловского, да, видать, это дельце не шибко выгорело, вернулась без капиталов, как же-с! Скверно поработала avec ton pubis, проказница, скверно поработала-с!
— Тебе приятно мерзости говорить, — заметил его спутник, щурясь от ветра.
— Папенька, мне приятно вам говорить правду-с! — почти выкрикнул Храповилов с такой обидой, что, казалось, сейчас разрыдается.
Но молодой человек не только не остановился, но даже не оборотил к нему своего спокойного лица; в лице этом при правильных, ещё даже не юношеских, а детских чертах было что-то глубоко взрослое, затаённое, даже суровое и поэтому невыразимое, как случается у людей, рано перенёсших тяжёлую болезнь или тяжёлое детство, отчего подросток казался сильно старше своих лет. На пересечении Невского с Большой Морской пара поравнялась с хромой девушкой в капоре, в резиновом плаще вповерх тёмно-зелёного платья и с корзинкой в руке. Лицо девушки ничем особым не отличалось; по всему виду она была из прислуги.
— Хроменькая! — прошептал Храповилов, оборачиваясь на прошедшую мимо девушку. — Папенька, бесценный мой, Дозвольте!
— Тебе сегодня ещё предстоит Ассамблея, — спокойно ответил подросток.
— Так что ж с того?! Ассамблея единоличному романтизму не помеха! Дорогой мой, ваш сынок жаждет разнообразных удовольствий, дозвольте же, умоляю, умоляю! — скрестив руки с тростью на груди, Аристарх Лукьянович согнулся в поклоне, чуть не роняя свой новый цилиндр.
— Дозволяю, — бесстрастно ответил подросток, замедляя шаг.
— Merci, grand merci! — воскликнул Храповилов, поцеловал плечо сизой шинели подростка и кинулся за уходящей хромоножкой.
Подросток повернулся и побрёл за ним. Храповилов зашёл навстречу девушке, снял цилиндр свой и склонил плешиватую голову.
— Сударыня, позвольте представиться, Аристарх Лукьянович Храповилов, театрал, помещик и admirateur вашей красоты!
Девушка остановилась, беря корзинку в обе руки и прижимая её к животу, словно опасаясь за её содержимое.
— Ваш образ, сударыня, не может оставить меня равнодушным ни на минуту, ни на мгновенье! Вы очаровательны, неповторимы, посему я имею честь пригласить вас к Вольфу на чашку шоколаду, что в такую ненастную погоду укрепит ваше драгоценное здоровьице и сделает вас ещё более неотразимой!
Лицо девушки, местное, северное, бледно-мучнистое, не выразило ни испуга, ни удивления; прижав к животу корзинку, она смотрела на Храповилова как на господскую карету, перегородившую ей путь.
— Шоколадцу-с! — произнёс Храповилов, вытягивая свои сухие, как бы вечно обветренные и вечно жаждущие губы.
Недолго оглядев его своими водянистыми, слегка выпученными глазами, девушка ответила:
— Благодарствуйте, но нам надобно воротиться вовремя.
— Ах, неотразимая, полчаса не нарушат сильно ваших попечений!
— Нам опаздывать строго заказано.
— Кто же тот деспот, что не даёт вам права в ненастье испить чашечку шоколадцу?
— Начальница наша, старшая горничная.
— У кого же вы служить изволите, чаровница?
— У князей Собакиных.
Аристарх Лукьянович пожевал губами, как бы недовольно и с досадою вспоминая что-то и кого-то, но вдруг приблизился к девушке, беря её под локоть, и зашептал ей в капор. Девушка стояла столбом, не отшатываясь и никак не реагируя на его шёпот.
— Два рубля-с! — проговорил он вполголоса, отстраняясь и указывая тростью вперёд. — Угол Невского и Коломенской, нумера братьев Свешниковых.
На мучнистом лице девушки снова ничего не отразилось, но по молчанию её и морганию невзрачных ресниц стало ясно, что в её головке происходит некая работа мысли.
— Через час смогу отпроситься ненадолго, — произнесла она.
— Расчудесно! Parfait! Восхитительно! — Храповилов оторвал одну из рук девушки от корзинки и умудрился чмокнуть в просвет между резиновым обшлагом плаща и шерстяной перчаткой. И тут же выхватил свои старые, фамильные золотые часы из кармана жилетки, открыл крышку, показывая циферблат не только девушке, но и всему окружающему миру: