Владимир Сохатый – Неправильный детектив (страница 5)
Это я уже слышал, но его ещё надо отвезти домой. Сейчас он выглядит лучше. Округлая его физиономия румянилась на морозе, однако неопрятность осталась: волосы патлами свисают на воротник. Одет он даже с изыском, но одёжа его не нова, и впечатления достатка не производит.
– Отчего меня так прихватило? Какую безалаберную жизнь я живу? Двадцать лет собираюсь приехать сюда и купить маленькую пальму, а когда приезжаю, оказывается, что пальмы привезут только весной.
Ветер разбрасывает в стороны жёлтые листья и волочит их по газону.
В короткие осенние дни, меня клонит ко сну. Приходится бодрить себя чашкой крепкого кофе. Удастся прилечь где-нибудь – сон удивительно приятен и лёгок. Мы проходим мимо кафе, но я стесняюсь выпить ещё одну чашку кофе, запрещённого брату.
Мы дошли по саду до того места, где металлическая ограда с двух сторон сходится острым углом. Река Карповка здесь уходит от Большой Невки. По набережным двигался поток автомобилей. Городская суета пронзительными гудками и шелестом шин врывалась в тишину сада. Покой этого места разрывал грохот авто.
– Сколько времени? Я же могу опоздать к Марине.
На том наш оздоровительный променад заканчивается.
Ветер растянул облака, как будто кто-то поменял декорации. Лучи заходящего солнца устремились в прореху. Небо потемнело, и горизонт сделался кобальтовым, а выше проскальзывал холодный зеленоватый тон, как на этюде у брата.
Первый снег в наших краях чаще выпадает ночью. Редко, когда он выпадает поздним вечером, ещё реже днём. Приближение снегопада чувствуется за несколько часов. Тело охватывает какая-то слабость, и окружающие тебя предметы, видятся чётче.
В ту осень первый снег застал меня на дороге. Я возвращался от брата, размышляя о том, что меня затягивает извозное существование. Перед лобовым стеклом кружились снежинки. Несколько минут и тротуары, мостовые, газоны – всё, скрылось под белой пеленой.
* * * * *
Близились ноябрьские праздники. Их уже не отмечали, а вспоминали, что они были когда-то. Праздничная суета не охватывала город, как это бывало раньше.
Всю неделю я тосковал в автомобильных пробках днём; и на чёрных мостовых вечером, в конкурентной борьбе за клиента с сидельцами поздними, надеясь, что подгулявшая публика обеспечит мне приличный заработок. Но взяток составил не больше обычного. Это не Новый год.
Для меня любой праздник связан со вкусом салата Оливье – пишу с большой буквы. Без него не обходилось ни одно важное застолье. Блюдо готовилось с докторской колбасой – так получалось дешевле. Мама готовила и торт Наполеон из семи коржей, пропитанных кремом.
Голос диктора чеканил лозунги в холодном воздухе. Казалось, что говорят отовсюду. С утра в телевизоре строгие шеренги солдат, построенные для парада. Брат с отцом усаживались перед экраном. Они внимательно смотрели получасовое шоу, демонстрирующее наше могущество. Я не был так воинственно настроен, и пропускал поучительное зрелище, предпочитая кухню. Толку от меня там было мало. Но я перехватывал вкусные куски, изображая активную помощь в приготовлении праздничного стола.
Наши родители не ходили на демонстрации. Пройти мимо трибун можно было только с колоннами от предприятий. Для этого надо было рано приехать в назначенный пункт и долго идти по морозному городу в толпе, часто останавливаясь, чтобы пропустить, другие колонны. Отец был ленив, а мать не ходила – и всё тут. Она готовила праздничный обед, который постепенно переходил в праздничный ужин.
Основательно заправившись салатом и тортом, мы с братом плескались на улицу, оставляя взрослых допивать откупоренные бутылки. Многие улицы были перегорожены милицейскими и пожарными автомобилями – людской поток направлялся в нужную сторону. За автомобили никого не пропускали.
Люди шли по площади сплошным потоком, несли транспаранты, флаги, фотографии вождей. На трибунах сытые фигуры в габардиновых пальто делали им приветственные жесты.
Нам с братом нечего было демонстрировать. Нас привлекала праздничная необычность города. Движение транспорта по Невскому проспекту перекрывали, и можно было ходить по проезжей части, не опасаясь попасть под машину. Дети играли раскидаями – маленькими бумажными мячиками, наполненными опилками и привязанными на резинку. Бросишь его в сторону – резинка растянется, потом сожмётся и вернёт мяч обратно в руку.
Я как-то забрался на бампер стоящего в оцеплении грузовика. С набережной Мойки видна была вся Дворцовая площадь, полная, как чаша водой, человеческой массой. Динамики резко и кратко выкрикивали лозунги. В толпе люди не имели лиц. Многие были пьяны, и держались веселее обычного – такое не осуждалось.
Страшно было смотреть на это. Толпа двигалась неровно, и, казалось, легко могла выйти из подчинения. Кто мог совладать с таким густком человеческой энергии? Бодрые толстячки на трибунах, наверняка понимали, что милиция их не защитит. Многие верили в упорные слухи о том, что под Эрмитажем, прорыли туннель, и во время демонстраций заводили в Неву подводную лодку, чтобы спасти народных избранников, если понадобится. В трибунах было устроено помещение, для принятия рюмочки – другой коньяку под икру и красную рыбку, с обязательной долькой лимона. Время от времени кто-нибудь пропадал из шеренги руководящих работников. Вскоре он появлялся с порозовевшим лицом, более прежнего устремлённым к светлому будущему.
Праздничной суеты теперь не было, но на улицах было много весёлой публики. Молодые люди и девушки голосовали и просили подвести бесплатно. Много было пьяных, желающих проехать за деньги малые, или даже смешные. Одна барышня предложила мне за поездку в Кронштадт пятьдесят рублей. Мне запомнилась уверенная интонация, с которой это было сказано. Джентльмены с опухшими физиономиями, учтиво просили подвести их поближе к дому. Встречались и приличные трезвые люди. Как правило, они ехали в гости или возвращались из гостей. Но работа шла плохо.
* * * * *
Брат радостно сообщил мне по телефону:
– Ты можешь увидеть нечто необыкновенное. Марина пригласила нас в театр.
Высокого восторга это не вызвало. Я не значительный театрал. Наверное, надо ходить на спектакли, в которых заняты хорошие актёры, но на них трудно достать билеты. У меня на это ни средств нет, ни времени, потому и не люблю. Но Толстой тоже не любил, хотя у него моих проблем не было. Дай деньги – тебе представят незатейливую историю и монолог с неглубокой моралью.
Дверь открыл Папуля. Брат сидел перед компьютером и азартно щёлкал клавишами.
Их квартиру можно было условно разделить на две части. Коридор – демаркационная линия. Папуля занимал одну комнату. В ней наведён военный порядок. Вдоль стены две узкие железные кровати. На одной одеяло подоткнуто под матрац и натянуто так, что можно приложить линейку. Вторая заправлена бантиком из отглаженной простыни, напоминающей лист писчей бумаги, сложенный конвертом. Изюминка в том, что линии сгиба строго параллельны. Папуля как-то пояснил, что служил в двух разных воинских частях. В каждой из них застилали кровать по-своему – он застилал обоими способами, чтобы не потерять сноровку. Я спросил: поставил бы он в эту комнату ещё одну кровать, если бы ему довелось служить и в третьей воинской части? Это не улучшило наших отношений.
В его комнате не было излишеств. Слева полка с книгами, всего несколько томиков, и подшивка старых журналов по радиотехнике, по той самой ламповой радиотехнике, которой давно нет. Он служил в армии радистом, а потом работал в НИИ. Как у многих специалистов такого рода, у него в углу – у окна – был устроен небольшой столик, на котором разложен инструмент необходимый при починке разного электронного оборудования: пинцеты, отвёртки, плоскогубцы, тестер для замера напряжения. На квадратике бакелитовой фанеры проволочная подставка для паяльника и рядом жестяная баночка с канифолью – прямо сейчас можно что-нибудь припаять. Два коврика на крашеном дощатом полу – в других комнатах был грязный затоптанный паркет. Чистое окно с белыми рамами; стены оклеены светлыми обоями в цветочек. Он ревниво относился к своей комнате и не позволял в неё заходить. Но туда и не рвался никто.
У брата спального помещения, как такового, не было. Спал он в общей проходной комнате – его диван был постоянно разложен. Огромный японский телевизор в углу показывал лицо диктора в натуральную величину. На обеденном столе, прижатом к стене, но всё равно занимающем большую часть комнаты, монитор и рядом с ним серый компьютерный ящик. На полу у окна оранжерея: горшки с цветами из магазина на Аптекарском огороде. Брат скупил там значительную часть имеющегося ассортимента.
В третьей комнате никто не жил. Там был склад разных нужных вещей, которыми брат не пользовался. На диван были навалены инструменты, самого неожиданного назначения, какие-то пилы, фрезы, молотки. К стене прислонено несколько рам и запас подрамников с натянутыми холстами. От пола поднимались стопки книг. Многие лежали так, что корешки их не видно, и найти нужную книгу не просто. В изобилии присутствовали краски, кисти, какие-то гипсовые отливки, не оструганные доски – доски оструганные, колобахи замысловатых пород и прочая разнообразная всячина, по мнению брата, представляющая ценность. На стене его последнее творение: полотно метр на восемьдесят в дубовой раме. Женская головка на фоне горного кряжа. Лица не видно, только щека и тёмно-зелёные волосы. То самое произведение брата, о котором я говорил его врачихе.