Владимир Соболь – Черный гусар (страница 8)

— Такой огромный квадрат. — Валериан покачал головой. — Такой неуклюжий. Чтобы приказ передать, целый день нужен.

— Правильно мыслите, Мадатов, очень правильно. Потому фельдмаршал Румянцев уже дивизионные каре придумал, полковые. Но строй всё-таки сохранил. Когда солдаты плечом к плечу держатся, они втрое сильнее, вчетверо, в десять раз! А коли сломается построение, остаётся одна толпа. Побежит толпа на толпу... — Поручик махнул рукой. — Там уже как повезёт. Нам же не случая ждать, нам побеждать надо.

— У нас в горах два человека могут тропу держать против сотни. Пока вода есть, порох, свинец, никого не пропустят.

— Если случится к вам горы прийти, тогда вы нам, Мадатов, сию науку и обрисуете. А пока воюем мы на равнинах. С французами, пруссаками, татарами, турками. И побеждаем. По науке, обрисованной нам, — Бутков поднял указательный палец, — Александром! Васильевичем! Суворовым!

Мадатов даже остановился:

— Я слышал это имя. Вы с ним служили?

— Чуть-чуть застал, несколько месяцев. — Бутков расстроился и покачал головой. — Но дядя мой был майором в Фанагорийском. Пока не искололи штыками. Он мне многое рассказал. И как воевал Александр Васильевич. Как учил... Представляешь, Мадатов...

Поручик увлёкся и перешёл на «ты», но оба офицера и не заметили неуставного обращения.

— На учении полковом два батальона в двухшереножном строю атакуют друг друга на скором шаге. Барабаны, трубы, «ура» и — не останавливаясь, строй сквозь строй, лицо в лицо, только остриё штыка чуть в сторону, чтобы не покарябали до смерти. А потом эдаким же образом против конницы!.. Вот это выучка!

— Так почему же мы сейчас на плацу только носки вытягиваем?

— А ты, прапорщик, видел, как фельдмаршала хоронили? Гвардию провожать не пустили. Два гарнизонных батальона за гробом Суворовским шли! Стыдно, Мадатов, стыдно!.. Ему, курносому; только со шляпами круглыми воевать, да с юбками бабскими.

— Это вы о?..

— Да, прапорщик, да!

Разгорячившийся поручик махнул рукой, показывая в сторону Мойки, где уже вставали над городом стены нового императорского дворца. По белым деревянным лесам ползали чёрные муравьи — рабочие таскали наверх тяжёлые «козы» с красными кирпичами.

— Плохо сейчас служить, Мадатов. Офицеры из гвардии бегут сотнями. По семейным делам просятся, по болезни, только б разрешили в отставку. В конном полку знакомый за год от поручика до полковника доскакал. Потому что все старшие выбыли. — Бутков схватил Валериана за плечо и притянул к себе ближе: — Не нужны императору офицеры. Не на-до-бны!

— Я видел, — осторожно начал Валериан. — Я видел, как император отправил капитана на гауптвахту. Офицер шёл в тяжёлой бобровой шубе, а денщик за ним нёс шпагу и пистолеты.

— Слышал я это дело, — неохотно отозвался Бутков. — Что скажу тебе — здесь прав был курносый. Разболталась гвардия при матушке, разболталась! Иные службу забыли вовсе. Многие и вовсе её не взяли. Что тут говорить, прапорщик, когда меня самого чуть ли не от рождения в полк рядовым записали. Я ещё, может, под стол пролезал, а уже — унтер Преображенского. Но как только смог ружьё в руках удержать, прискакал в Петербург, явился в полк и с тех пор служу честно... Но он же не с наглецами, он с армией всей воюет, Мадатов! Со своей армией, прапорщик, не с чужой! Тут случай был, Бенигсен ему не понравился. Курносый трость поднял и — галопом, словно в атаку. А генерал шпагу поднял и ждал. Хватило ума Павлу Петровичу — отсалютовал и мимо промчался. А то ведь старик ему такого позора ни за что не спустил бы.

— Странно, — начал Мадатов, понизив голос, — странно. Я думал, что так неправильно вспыльчивы бывают только ханы, шахи, султаны. Великий Надир-шах, тот, что собрал заново империю персов, как-то заподозрил своего старшего сына и велел его ослепить. Через два дня он раскаялся и приказал уже казнить полсотни своих приближённых, что не удержали его тяжёлой руки.

Бутков крякнул:

— Знаешь, и я тоже могу тебе рассказать что-то подобное...

Мадатов продолжил спокойно:

— Те, что остались в живых, испугались. И кто-то чересчур сильно...

Поручик неожиданно шагнул вперёд, развернулся, заступил дорогу, заслонил заходящее солнце.

— О чём я тебе и толкую! Страшно стало служить в гвардии, очень страшно!

— Мне пока нет! — отрубил Валериан, не задумываясь.

— Когда испугаешься, будет поздно.

— Я обещал служить верно.

— Кому?

— Императору!

— А как он посмотрит на твою верную службу?! Два дня назад целый батальон с плаца маршем прямо в Сибирь. Не так высоко ногу, видите ли, тянули!

Валериан поморщился:

— Я такого не слышал.

— Когда услышишь...

Мадатову надоел этот пустой разговор, и он решился оборвать разошедшегося поручика:

— Я пришёл в полк, чтобы служить. И я служу. Как у вас говорят — за Богом молитва, за царём служба не пропадёт.

Бутков тоже понял, что зашёл чересчур далеко.

— Да, прапорщик, быстро ты выучился. — Его качнуло, он притворился, что ослабел, неловко и тяжело опёрся на плечо Валериана. — Что же, служи, Мадатов, служи. Отечеству, государю!.. И — веди меня в слободу. Отдохнуть надо от этой службы...

II

Валериан спокойно сидел на скамье и ждал, когда отдохнут костюмеры. Промозгло было в помещении, то и дело шваркали входные двери, и тогда в сени врывался сырой утренний воздух. Зябло туловище в одном нижнем белье, рогожный куль, наброшенный на плечи, не согревал, напротив, казалось, ещё добавлял сырости.

— Что же! — крикнул дежурный вахтмейстер. — Заканчивайте прапорщика! Ещё кроме него три офицера заждались...

Два верзилы, знатоки уставной парадной причёски, поднялись нехотя и стали перед Валерианом. Один держал ковш, наполненный чем-то вроде кваса. Отпил здоровенный глоток и тут же брызнул на голову прапорщика, тот еле успел зажмуриться... Через три раза товарищ его стал сыпать на голову заготовленную муку. Мадатов морщился. Кожа под волосами и так исцарапана была мелом, что усиленно втирали в неё минут десять, а мука с квасом щипали не слишком больно, но отвратительно.

— Теперь отсядьте, господин прапорщик, — попросил первый. — И голову держите ровно. Как клейстер-кора схватится, возьмёмся за косу...

Открылась дверь одной из связей, в сени вошли чередой пятеро солдат. Капрал третьей роты, Сивков, приказал им стать шеренгой. С правого фланга пристроился барабанщик.

— Р-раз!.. — крикнул Сивков.

Пять ног поднялись над полом и застыли почти без движения. Сивков отскочил в сторону, припал к полу, словно огромный пёс:

— Носок!.. Носок тянем!..

Ещё один унтер поспешил на помощь капралу. Вдвоём они стали вытягивать носки, одновременно продавливая колени вниз. Рядовые морщились, но терпели.

— Ах, ты!.. — выругался Сивков, дёргая самого себя за правую бакенбарду. — Хлопотьев! Почему нога? Четверо тянутся, а у тебя висит?

— Я... — Щекастый Хлопотьев бледнел и поднимался на цыпочки.

— Куда пятку? — орал Сивков. — Пятку от пола не отрывай, деревня! Ногу, ногу выше!.. Давай, Харлампиев, помоги!

Оба унтер-офицера схватили несчастного Хлопотьева — один под колено, другой под пятку — и принялись тянуть вверх. Вдруг что-то треснуло. Сивков отскочил, Харлампиев сел тут же на пол.

Мадатов рванулся было вскочить, но его прижал обернувшийся костюмер:

— Куда, ваше благородие, ещё не застыло! Сейчас господин поручик во всём разберутся...

В сенях уже в самом деле стоял огромный Бутков. При нём всем сделалось много тесней, но спокойнее.

— Что, Сивков?! Испортил царёво имущество? Сломал Хлопотьева?

Сивков вытянулся, но косился одним глазом на неразумного новобранца.

— Что молчишь, унтер?

— Никак нет, ваше благородие, цела нога.

— Что же тогда?

— Воздух он испортил со страху, — проговорил, поднимаясь, Харлампиев.

Бутков потянул обеими ноздрями и поморщился:

— Здешнего воздуха уже ничем не испортишь. Никакой капустой, никакой кашей.

Державшийся чуть поодаль барабанщик вдруг шевельнул палочками, пробив мелкую и короткую дробь.

— Где тревога, Омельченко? — обернулся к нему Бутков. — Что народ будоражишь?

— Так что, ваше благородие, в самом деле тревога, — доложил Омельченко, бросив руки вдоль бёдер. — Лопнуло.