Владимир Соболь – Черный гусар (страница 7)
— Меня развязали, и я тут же стал под знамёна храброго Мамед-бека. Персы уходили, а мы подгоняли их, наскакивая то там, то здесь. Но потом в Шушу вернулся сам Ибрагим-хан. Ему сказали, что племянник собирается занять его место. Хан приказал убить своего лучшего воина и начал новый розыск, выясняя, кто же хлопал ладонями перед персами, а кто за год перед этим так же радовался русским, подходившим к Гяндже. И вот тогда мы с уважаемым Фридоном и решили отправиться в Петербург.
Лазарев поднялся с дивана:
— Вы приехали, вы видели императора, вы добились своего. Осталось решить один вопрос. Совсем незначительный.
Властитель гавара Варанды набычился:
— Я не хочу заступать дорогу храброму мальчику. Но кто же будет драться, когда беда снова подойдёт к нашему дому?
— Э-э! — возразил тут же Фридон. — Разве же мы дерёмся? Палим, закрыв глаза, наудачу, а нас бьют соседи со всех сторон. Может быть, русские научат его сражаться по-своему.
Шахназаров ещё колебался:
— Ты же сам сказал, уважаемый Минас, что солдат в гвардии должен быть меликом или беком.
— Я сказал, что солдатом возьмут и сына крестьянина. Но он так и останется рядовым. Чтобы наш Ростом сумел выбиться в офицеры, нужна грамота о дворянстве. Я могу достать такую бумагу. Она будет стоить немало, но эти деньги послужат нашему делу. Однако на ней должна стоять подпись мелика Шахназарова.
Джимшид молчал и катал желваки на скулах.
— Эх, армяне! — крикнул Фридон, хлопнув себя по бёдрам. — Ну почему мы, дети Хайка, так верны чужеземцам и не хотим постоять за своих соплеменников?! Что за монеты ты взвешиваешь, Джимшид? Ты и сам знаешь, что в парне течёт кровь твоего отца. Он такой же Шахназаров, как и ты, уважаемый мелик, хотя и зовётся Мадатовым. Подумай лучше, какую судьбу ты готовишь племяннику. Думаешь, он согласится объезжать сады, поля и деревни?! Считать корзинами яблоки или ковры тюками?! Я тебе прямо скажу — года не пройдёт, как мальчик убежит в горы. И так высоко заберётся, что по собственной воле его уже никто не разыщет. Зато он сам — найдёт. И нас с тобой, и многих других. Зачем нам нужен ещё один страшный разбойник?! Пусть русские сделают из него славного воина!..
Лазарев обошёл мрачного Джимшида и распахнул дверь.
— Возвращайся в комнату! — крикнул он. — Дядя хочет тебе что-то сказать!
Ростом медленно переступил порог и затравленно огляделся.
— Ты похож сейчас на дикую кошку, — начал Джимшид. — Но это вы трое загнали меня в ловушку. Хорошо. Может быть, вы и правы. Слушай меня как следует, мальчик. Я отпущу тебя в армию русского императора. И я подпишу бумаги, чтобы из тебя сделали офицера.
— Дядя! — радостно бросился к нему юноша.
Тот загородился ладонями:
— Обнимать будешь девушек. Думаю, их будет в твоей жизни немало. Если ты в самом деле внук своего деда... Но помни одно, русский офицер Ростом Мадатов...
— Ему надо будет сменить имя, — неожиданно прервал его Лазарев.
Карабахцы недоумённо уставились на петербургского богача.
— Тебе надо будет креститься заново. Русские — христиане, но у них своя вера. Если ты будешь жить не просто среди них, а с ними, ты должен быть точно такой, как и они. Да и незачем новым друзьям ломать язык о твоё старое имя. У тебя и без того будет достаточно огорчений.
Младший, казалось, хотел возразить, но двое старших согласно кивнули.
— Он знает лучше, — сказал Фридон. — А имя отца ты сохранишь.
— Русский офицер... Мадатов, — продолжил прерванную речь мелик Джимшид. — Я не знаю, какая дорога ляжет перед тобой. Но если она приведёт тебя назад в горы...
— Я вернусь! — крикнул Ростом. — Отцом могу поклясться — вернусь! Непременно!
— Ты уже становишься русским, — укорил его дядя. — Ты дважды перебил старшего... Если ты вернёшься, если ты решишься снова пройти, проехать верхом по Авератаноцу, а ещё лучше — самой Шуше... Ты должен стать таким человеком, чтобы никто не спросил — почему сын медника держится таким князем?!. Ты понял, мальчик?! Никто не должен осмелиться даже подумать об этом!!!
I
По Неве, покачиваясь на мелких волнах, плыл связанный из окорённых брёвен плот. Лоцман, стоя на корме, лениво пошевеливал длинным шестом. Босые ноги отдыхающего напарника торчали из-под двускатного низенького домика. Лохматая собака притулилась у шалаша, вертела башкой, должно быть, искала блох. Валериан представил, как она клацает жёлтыми клыками по свалявшейся шерсти, хлопнул ладонью по парапету и засмеялся от удовольствия.
От правого берега, от крепости наперерез сплавщикам пронеслась лодка. Дюжина гребцов ловко и споро работали вёслами. Проскочили под самым носом плота, повернули к Летнему саду и пристали у схода. Рулевой выскочил, придержал судно. Из-под красного балдахина, закрывающего тупую корму, выступил офицер. На берегу повернулся, махнул оставшимся, начал подниматься на набережную.
Офицер был знакомый. Поручик Бутков, Преображенского полка, только другого батальона — второго. Валериан оттолкнулся от парапета, пошёл навстречу. Приветствовал старшего и перешёл на прогулочный шаг.
— Господин прапорщик! — окликнули его сзади.
Валериан развернулся. Высокий плечистый поручик был красен, стоял, покачиваясь, дышал неровно и тяжело.
— Прапорщик Мадатов, первого батальона Преображенского гвардии...
— Вы... по делу, — оборвал его поручик Бутков, — или же... так?
— Уволен до вечера.
— Немного осталось. Может быть... вместе вернёмся? А то, знаете, засиделся с друзьями, опасаюсь, что не дойду.
Валериан не поверил, что дюжий офицер мог опасаться чего бы то ни было на этом свете. Должно быть, скучно показалось брести одному по пыли. Да всё равно пора поворачивать в слободу.
Место преображенцам отвели в Литейной части, за Фонтанкой ещё при Петре Великом. Но закончили обустройство только при дочери его, Елизавете. По плану шла одна полковая улица, которую под прямым углом перечёркивали несколько ротных. Для каждой роты строили десятка два связей — деревянные избы на каменных, однако, фундаментах. Центр каждой связи занимали огромные сени, из которых двери вели в солдатские комнаты. К избе примыкал небольшой участок земли под огород.
Штаб-офицеры от майора и выше строили собственные дома или нанимали городские квартиры. Оберы ниже капитана располагались в зависимости от достатков фамилии. Одного жалованья на столичную жизнь уже не хватало. Мадатова совсем недавно за усердную службу переставили вверх на одну ступеньку, не слишком, впрочем, высокую. Прапорщик — чин уже офицерский, но уважения немногим больше, чем денег. Валериан нашёл на той же ротной улице комнату, в которую поселился с таким же, как он, недавним унтером. Но и поручик Бутков, из хорошего, но провинциального дворянского рода, тоже не гнушался слободской жизнью.
Офицеры миновали ограду Летнего, перешли Прачечный мост и повернули вниз по Фонтанке. Валериан старался приноравливать свои лёгкий шаг к тяжёлой поступи навязавшегося попутчика. Но тот с каждым шагом всё более, казалось, трезвел.
— Нравится вам служба, Мадатов?
— Точно так!
— К чёрту субординацию, товарищ! Мы же преображенцы!
Валериан промолчал. Он не любил пьяных. Пьяных русских. Никак не мог уразуметь, зачем они покупают дорогие вино и еду, чтобы потом объяснять друг другу, как грустна их повседневная жизнь.
— Да будет вам! — рассмеялся Бутков. — Сейчас я не старший по званию, а такой же офицер, как и вы. И вижу, что служба пришлась вам по вкусу. Ведь так?
— Много машем ружьями, — нехотя отозвался Валериан. — Мало стреляем.
— Вам-то зачем? Вы и так пулю точно руками кладёте.
— Не будешь стрелять каждый день — через месяц ружья испугаешься. Но и не во мне дело — нам солдат учить надо.
Бутков покосился на собеседника — слева направо и сверху вниз.
— Вот вы о чём, Мадатов! Это хорошо. Это значит, вы уже не просто офицером, вы командиром быть мыслите.
Последние слова Валериан не понял и решил, что или ослышался, или у поручика язык за зубы цепляется.
— Вы уже два года у нас в полку. По-русски говорите уверенно. Трудно овладеть вторым языком?
Валериан выдержал паузу:
— Вторым трудно. Шестым — куда проще.
— Ого! Знаете французский? Немецкий?
— Французский в школе учу, но говорить пока не умею. Зато другие... — Валериан задумался и начал подгибать пальцы сначала на правой руке: — Армянский — родной. Теперь русский. Могу говорить с турками, персами, грузинами. Объяснюсь с лезгинами, аварцами...
— А это что ещё за Гоги с Магогами?
— Долго объяснять, — уклонился Валериан от ответа.
— В нашей армии их пока не было. Значит, язык для военного человека ещё бесполезный. А вот с немцами-командирами фриштыкать придётся. Говорите — в полковую школу ходите? История, география, арифметика... Знаю, слышал, хвалят вас. Говорят, что прилежны и соображаете хорошо. Теперь за языки принимайтесь. Пригодятся, господин прапорщик.
— Точно так, — отчеканил Мадатов.
Бутков засмеялся и хлопнул его по плечу:
— Что-то мы с вами, прапорщик, опять к субординации подвигаемся. Никуда нам от военной службы не деться. Значит, говорите, мало стреляем, много ружьями машем. И маршировать вам не нравится? Тянуться в карауле, на вахт-параде?
На эти вопросы Валериан отвечать не решился.
— Знаю, что недовольны. Думаете сейчас — не за тем в армию шёл. Но здесь, видите ли, Мадатов, как посмотреть. Строю учиться надо. Армия без строя — стадо. Фельдмаршал Миних, когда к Дунаю войско повёл, поставил его одним огромным каре. Пехота — десятки тысяч — четыре фаса. Кавалерия, пушки, обоз — в середину. И только так смог выстоять против турок.