Владимир Соболь – Черный гусар (страница 10)

Когда офицеры отряда Бенингсена прорывались сквозь караул, император мог бы ещё спастись. Свободным оставался путь по винтовой лестнице вниз, к любовнице, Анне Гагариной. Но Павел Петрович, повинуясь безотчётному импульсу, кинулся направо, к жене, с которой прожил вместе уже почти четверть века, и — распластался, раскинув руки, по заколоченной двери...

— Ваше величество, мы можем пройти переходами, но вам следовало бы одеться. В замке холодно, и он наполнен солдатами.

— Мне всё равно, всё равно! Пойдёмте, графиня, только быстрее. Я хочу видеть своего мужа...

Две пожилые, легко одетые женщины шли, почти бежали по тёмным, выстуженным коридорам. Дородная фон Ливен едва успевала за Марией Фёдоровной, но пару раз могла услышать, как та на ходу шептала:

— Ich will regieren!.. Ich will regieren!..[10]

Когда-то свекровь, Екатерина Великая, предлагала ей подписать соглашение, чтобы отодвинуть Павла Петровича от российского трона. Смена преемника была в пользу Александра, любимого внука императрицы. Мария Фёдоровна отказалась с негодованием. Ей хотелось быть женой императора, но не матерью. Позже она стала уверяться, что сама способна управлять российской державой. Говорили, будто бы Николай Петрович Архаров, отставленный генерал-губернатор столицы, внушил ей эту несчастную мысль. Архаров был гениальный сыщик, но никудышный политик. Добавляли, впрочем, ещё больше понизив голос, что за полуграмотным московским полицмейстером стояли фигуры значительней...

До покоев императора они добрались без затруднений, но у двери скрестили алебарды сержанты Семёновского полка.

— Я хочу видеть своего мужа!

Сбоку выступил офицер:

— Приказано не пропускать никого...

— Добавьте — ваше величество! — с угрозой напомнила ему Ливен.

— Ни единого человека! — отрубил поручик всё так же резко.

Мария Фёдоровна в ярости занесла руку. Офицер, вытянувшись, приготовился принять удар. Но ладонь остановилась на половине пути и медленно опустилась вдоль платья.

— Он-то не виноват. По крайней мере, как те, другие... — сказала она, оборачиваясь к спутнице.

— Ваше величество! — Граф Палён сумел подойти незамеченным и теперь стоял рядом, почтительно наклонив голову.

— Что происходит? — спросила Мария Фёдоровна.

— Ваше величество, не гневайтесь на офицера, он только выполняет мои приказания. Отойдёмте в сторону, и я доложу вам существо дела.

Пётр Алексеевич воевал с пруссаками, турками и поляками, заслуженно получал чины, должности, ордена. Но главное своё открытие сделал уже, когда перевалил на шестой десяток. Он изобрёл новую дисциплину ума и характера, назвав её «пфификологией». Иными словами — науку пронырливости. И в ней, в этом искусстве угождения и управления достиг степеней по тем временам несравненных...

Сделав несколько шагов к стене, императрица повторила вопрос.

— Произошло то, что давно можно было уже предвидеть, — твёрдо заявил генерал-губернатор.

— Но кто же зачинщики? И как могло обойтись здесь без вас?

— Участвовало множество лиц из различных классов общества. Совершенно различных, — фон дер Пален вздёрнул подбородок вверх, будто указывая под крышу замка. — Я, в самом деле, знал обо всём и решился участвовать, чтобы спасти императорскую фамилию... всю императорскую фамилию от более великих несчастий.

Мария Фёдоровна сжала руками горло.

— Ия осмелюсь предложить вам, ваше величество, вернуться в свои покои. А лучше всего бы уехать в Зимний. Я же должен успокоить войска. Гвардия, знаете ли, неспокойна. Император Александр...

— Александр! Но кто провозгласил его императором?

— Голос народа.

— Ach so![11] И кто же слышал этот голос народа?!

— Тот, кому положено это по должности... — Генерал-губернатор нарисовал на лице улыбку и учтивейше поклонился. — Ещё раз почтительно прошу меня извинить...

Он побежал вниз почти великанскими шагами, отмахивая по паре ступенек разом. Фон Ливен почтительно поддержала вдруг ослабевшую императрицу.

— Ваше величество, вернёмся.

Та оттолкнула руку и выпрямилась.

— Нет, я хочу видеть своего сына. Вниз, вниз. Я буду смотреть ему прямо в глаза...

IV

Преображенский полк подошёл к дворцу ещё до полуночи. Генерал-лейтенант Талызин построил два своих батальона и крикнул, подъехав к колонне:

— Братцы! Вы меня знаете! Доверяйте и идите за мной!..

Холодно было в Петербурге в ночь 11 марта 1801 года. Подошвы сапог скользили по схватившимся лужам, и обмерзшее древко эспантона жгло ладони даже через перчатки. Валериан двигался в общем строю, плохо представляя, куда и зачем ведёт их полковой командир, но, как и советовал ему Бутков, подчинялся безропотно общему движению.

По Садовой аллее гвардейцы прошли сквозь ворота, раскрытые заранее, протопали через канал по опущенному согласно плану мосту и развернулись на коннетабле — предзамковой площади. Вместе с семёновцами, которых уже привёл туда генерал Депрерадович, они образовали каре в три фаса, вместо четвёртого виднелись Воскресенские ворота Михайловского. Конная статуя Петра оказалась к гвардейцам тылом, словно великому государю сделалось стыдно за бывших своих «потешных».

Тучи перепуганных птиц, галок, ворон поднялись с деревьев над площадью, каркали, хлопали крыльями. Солдаты, без того встревоженные, закрестились, задвигались, зароптали. Талызин послал за Паленом.

Скоро генерал-губернатор показался из внутреннего двора. С ним, отставая на пару шагов, торопился и Александр. Вдвоём они перешли тройной мост и вошли внутрь каре.

Палён набрал воздуха и прокричал, перекрывая вороний грай:

— Ребята! Государь наш скончался! Вот новый наш император! Ура!..

Ему ответили только семёновцы и два офицера Преображенского.

Уголком глаза Палён заметил, что Александр побелел и вот-вот потеряет сознание. В первый раз он услышал, что отец его мёртв. На императора надежды не было, граф продолжал действовать сам. Он подбежал к преображенцам и повторил свою речь ещё громче, пространнее и убедительней.

— ...Вашу мать! Императору Александру — ура!

— Ура! — угрюмо и коротко гаркнули зелёные мундиры без радостного раската.

Но Палену и этого показалось довольно.

— Кто хочет увидеть покойного государя? Я проведу.

От рядов первого батальона на два шага вперёд вышел офицер. Мадатов узнал дюжую фигуру Буткова. Следом за ним протолкались унтеры и полдесятка солдат.

— За мной! — скомандовал граф и повернул небольшой отряд к замку.

Александра вели в ту же сторону, поддерживая под руки, офицеры Семёновского полка.

— Ваше величество! Пожалуйте в апартаменты, — кинул ему Пален, едва поравнявшись.

— Ах, граф, — едва пошевелил непослушными губами тот, кто ещё несколько часов назад был только великим князем. — Вы обещали...

Но Палён не расположен был объясняться:

— Не разбивши яиц, яичницу не изжаришь...

Он чувствовал, что совершает Историю. Лучший свой ход он сделал двенадцать часов назад. Когда Павел дал ему понять, что знает о составленном против него заговоре, Палён сказал, что и ему сия конспирология ведома. Он-де нарочно притворился участником комплота, чтобы выявить всех зачинщиков. Пока назвал главного. Павел Петрович продиктовал приказ — назавтра заключить цесаревича в крепость, до тех пор держать под домашним арестом. С этой бумагой генерал-губернатор поспешил к Александру. И тот, изрядно напуганный, отбросил все колебания и благословил выступить сегодняшней ночью. С одним только условием, на которое Пален согласился немедленно, хотя и знал, что оно неисполнимо...

Талызин отобрал два взвода и повёл в замок, следом за Паленом. Прошли арку, пересекли двор наискосок, направо, поднялись по широким ступеням.

— Станете здесь, прапорщик, — кинул генерал Мадатову. — С вами полвзвода. За этими дверьми — комнаты великого князя. Никакого своеволия. Никакого насилия. За порядок вы отвечаете мне. Мне, прапорщик, и только мне. Ясно?!

Валериан вытянулся во фронт. Талызин ушёл, забрав с собой остальных. Валериан расставил посты, ружья велел держать разряженными, но штыки примкнуть.

Через несколько минут он услышал шаги, и две пожилые дамы в лёгкой одежде вбежали из коридора. Мадатов узнал императрицу и сделал эспантоном на караул.

Гренадеры его тоже стали смирно, тоже не готовились к действию.

Двери в покои отворились, и навстречу Марии Фёдоровне выбежали обе невестки. Елизавета была сдержанна и величава, будто уже видела себя рядом с императором всероссийским. Анна рыдала, рассказывала, как к ним в спальню ввалился пьяный Платон Зубов, разбудил Константина; пока их высочества поднимались, даже не отвернулся, сидел, закинув ногу на ногу на крышке стола.

Валериан слушал чужую, непонятную ему речь и мрачнел. Сам он от женщин опасности не ожидал, но друг другу они могли нанести вред немалый. А генерал Талызин приказал ему следить за порядком.

Императрица вдруг зашаталась и оперлась на руку второй дамы. Молодые засуетились и закричали. Из покоев выскочила ещё одна девушка со стаканом воды. Пожилая приняла его и потянулась к губам императрицы.

Валериан перехватил руку.

— Сама!