Владимир Шер-Люмьер – Ледоруб для олигарха (страница 3)

– Где она сейчас?

– Потерялась.

– Потерялась?

Алекс пожал плечами:

– Маленькая. Чёрная. В темноте – как иголка в сене.

Бержье сжал губы.

– Мы ещё вернёмся к вам, месье Вересов.

Алекс вышел из участка с лицом скульптуры – гладким, спокойным, но с той трещиной, что образуется только под давлением тысячи атмосфер. Закурил. Не потому, что хотелось. А чтобы подышать дымом, а не страхом.

Улица была пустынной. Морось. Неровный свет от фонарей, старый асфальт, пахнущий солью и дождём. И тишина. Та, что наступает только после вопросов, на которые не хочется знать ответ.

Он сделал несколько шагов… и замер.

Автомобиль с тонированными стёклами стоял у угла, не мигая фарами. Новый «Пежо». Не местный. Не тот, что обычно паркуют на этой улице.

В салоне – двое. Один из них щёлкнул объективом фотоаппарата, второй, в наушниках, смотрел на планшет.

– Объект вышел. Движется по направлению к юго-западу.

– Фиксируем маршрут. Париж подтвердит. Напоминаю: он был на приёме 14 июля. Прямо за президентом. Третий ряд. Музыкальный корпус.

– Он улыбался, когда звучал гимн. Но взгляд – не улыбался.

– Продолжать наблюдение. Без контакта. DGSI будет слушать каждую ноту.

Алекс чувствовал – за ним следят. Он знал этот вес. Как пепел в кармане, как мокрый камень под языком. Но не обернулся. Не ускорил шаг.

Он просто шёл, как будто играл партию. Молчаливую. Первую часть оперы, где пока ещё не стреляют. Только репетируют.

Старик на балконе

Утро в Ницце пахло апельсиновыми деревьями и морем. С балкона своего апартамента Леонид Михайлович – некогда могущественный человек, державший ручку над судьбой страны, – глядел на Лазурный берег, как на старую фотографию: красиво, но больше не для него.

Его дыхание было хрупким, как пергамент. Супруга, всё ещё ухаживающая за ним с почти сестринской заботой, готовила ему кофе. Он ничего не подозревал.

В это утро на скамейке у входа в резиденцию сидел человек в бейсболке с логотипом футбольного клуба «Олимпик Марсель». Он кормил голубей, не поднимая взгляда.

Через десять минут рядом остановился чёрный электроскутер. Без номеров.

I. Старик и тишина

(Лазурный берег, утро)

Леонид Михайлович в халате цвета бежевого песка сидел на плетёном кресле с пледом на коленях. Его взгляд был направлен на горизонт, за который уже не требовалось заглядывать.

Лёгкий ветерок шевелил тонкие волосы на его голове. Из кухни доносился аромат кофе. Мир казался таким, каким он и должен быть в последние дни жизни: чуть тёплым, чуть печальным, до тошноты обыденным.

Внизу по бульвару Жан Медсан неспешно проходили туристы, солнце пробивалось сквозь маркизы.

Он не заметил мужчину в сером костюме, который медленно вошёл в вестибюль здания. У мужчины не было багажа. Только папка.

II. Исполнитель

(10 минут позже)

Он не поднимался по лестнице – он знал, что лифт работает до нужного этажа. Он не стучал в дверь – её открыл старый дворецкий, слегка удивлённый, но не испуганный.

– Monsieur, un visiteur… – пробормотал он, заглянув на балкон.

Леонид поднял глаза. Тот стоял на фоне солнца, словно вырезанный из неона силуэт.

– Вы кто? – спокойно спросил бывший президент.

– Друг. Из прошлого.

На этом разговор закончился. Дворецкий больше не вышел из квартиры.

С улицы раздался крик чайки, и в тот момент кофе на подносе остался так и не поданным.

III. Вересов

(В окрестностях Ниццы, скрытая позиция)

– Он вошёл, – сказал Джон, прислушиваясь к рации.

Вересов молча кивнул. Машина стояла под маскировочной сеткой на одной из террасных улиц чуть выше резиденции. Отсюда был виден фрагмент крыши, с которого срывался лёгкий ветер.

– Почему именно он? – тихо спросил Андрей, затягиваясь сигаретой.

– Потому что он один из Триады, – ответил Алекс, глядя в даль. – Первый. Самый лёгкий.

В ухе щёлкнул сигнал: «Операция завершена. Без шума. Выход через подземный гараж».

Вересов откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Лазурный берег снова стал равнодушным. Исполнитель двигался без суеты. Его тень скользнула между кипарисами, по травяной дорожке вдоль боковой стены дома. Он был в чёрном, но не как клише – никакого балахона, только аккуратный костюм официанта и сумка на плече. Сливался с тенями, как будто знал их язык. Всё было рассчитано: камеры заглушены, маршрут разведан, охрана в это время пересматривала футбольный матч на планшете.

Алекс переключил объектив. Теперь он видел руку исполнителя – она легла на перила винтовой лестницы, ведущей на второй этаж. Старик всё ещё стоял на балконе, склонив голову к морю. Словно чувствовал – не что-то конкретное, а общее беспокойство, щекочущее кожу под лопатками.

В наушнике – сухой голос:

– Объект в зоне. Последнее окно.

Алекс почти не дышал. Он должен был просто наблюдать. Но внутри начинался холод. Не страх – отторжение. Он вспомнил, как однажды в Косово их отряд застал дом стариков, где прятали боевиков. Дом сожгли. Старики не вышли. Потом ему долго снились обугленные очки.

На балконе женщина – жена Леонида Михайловича – вышла с пледом. Положила его ему на плечи. Он коснулся её руки. На миг они стали похожи на портрет – почти святые, почти легенда.

Исполнитель замер в метре от двери. В руке – ампула. Не пистолет. Не нож. А бесшумный яд – распыление в вентиляционную решётку. Лёгкая смерть. Почти благородная.

Но в этот момент вмешался случай.

На дороге внизу загудел скутер. Подросток в наушниках свернул не туда, заехал за ворота. Один из охранников вскочил. Всё случилось за секунду: голос в наушнике заорал:

– Контакт сорван! Повторяю – контакт сорван! Исполнитель уходит!

Алекс, словно сброшенный из гипноза, резко встал. Через секунду он уже собирал оборудование.

– Я их выведу, – сказал он в микрофон, – не оставим следов.

На экране в углу – образ старика, вернувшегося в кресло. Он ещё не знал, как близко подошла смерть.

И всё же это была только первая попытка. Операция не отменена. И Алекс это знал.

Вечер в Ницце ложился на холмы медным покрывалом. Воздух был густой и чуть сладкий – аромат жасмина смешивался с солью Средиземного моря. На балконе старинной виллы, утопающей в бугенвиллеях, стоял человек. Высокий, с прямой спиной, седовласый, он держался, как привык за восемьдесят лет: с достоинством, хотя и с тайной болью в суставах.

Леонид Михайлович вглядывался в горизонт. Его густые белые волосы колыхались на тёплом ветру, а глаза, тускловато-серые, всё ещё искали в сумерках то, чего уже не существовало. Он говорил мало – почти исключительно на украинском, как бы отгородившись от мира, который давно стал для него чужим.

За его спиной мелькнула тень жены, такой же древней и осторожной. Вечерний чай, таблетки, охранник – всё по распорядку. Но сегодня в воздухе было что-то иное. Слишком тихо. Даже чайки не кричали.

Леонид опёрся на балюстраду. Где-то внизу, за живой изгородью, замерло чёрное авто. Его мотор был заглушён, но кто-то сидел внутри. Кто-то ждал. В этом ожидании была слишком тяжёлая тишина.

Алекс Вересов наблюдал издалека. Бинокль стоял на штативе в оконной нише старого дома, арендованного под ложное имя. Рядом стоял мужчина в чёрном – связной из Триады. Приказ был получен за двое суток до этого. Никаких прямых контактов. Только наблюдение. Только подтверждение.

Алекс вгляделся в балкон – старик стоял, как бронзовая статуя ушедшего века. И в этом молчаливом облике было нечто трогательное. «Он всё-таки человек. Старый, больной. Возможно, последний из своего рода», – подумал Алекс, чувствуя, как в груди что-то щёлкнуло.