Владимир Шамов – Скопцы. Огненное крещение (страница 2)
Тут гость вдруг словно что-то вспомнил и перевёл тему разговора:
– А знаете, я как-то в столице столкнулся с неким графом – Алексеем Сергеевичем Уваровым, так они-с втайне рассказали мне, что русские, дескать, вовсе не славяне, а некие чухонцы. Народ меря. Он, как выяснилось, известный археолог. И как они стали копать русские курганы, так там вся утварь чухонская.
– Выходит, прав Францишек Духинский, не принадлежим мы к славянскому племени. Давно пора отказаться от всеславянских идей да признать славянскую колонизацию историческим мифом, – подытожил Михаил Иванович.
– Крепостничество скоро отменят. В Эстляндии и Курляндии отменили – и по всей России отменят, – заявил народник.
– У нас уже и опись была всех наших владений. А что, и пусть отменяют. Я бы и землю крестьянам продал с удовольствием. А что, любезный Михаил Иванович, на сектантов и вправду можно поглядеть?
– Непременно, дорогой друг, не зря же ты столько вёрст проехал. То в нашем Фомицино будет, завтра в полдень и отправимся. Завтра же пятнадцатое сентября, они в этот день всегда там. И кормчий ихний приехал, я сегодня его мельком видел.
– Страсть какая, – перекрестилась Елизавета Николаевна.
– А что это, любезные хозяева, так много жандармов на улице?
– Слух прошёл, с этапа убийцы сбежали. Видимо, ловят грешников.
– А как же дела у Вашего брата Николя, верно много книг собрал у себя в Кологриве?
– Так почитай несколько тыщ, любезный друг. Мы с Лизонькой стараемся не отставать. И спасибо тебе, что присылаешь всё новые томики, уж как мы благодарны, – ответил Михаил Иванович и углубился в карася… однако вкуснотища.
Глава 3
На другой день расселись по коляскам. Ефим Андреевич попросился к старцу, там же сбоку притулился и Егорка. Катенин и Татьяна ехали спереди на дрожках.
– Что же ты, Танюша, так поступила, разве противна тебе была любовь моя?
– Не противна, Михаил Иванович, в том и дело. Кабы противна была, я бы не убелилась.
– Не понимаю я тебя.
– Так если бы противно было, значит, страдание. Через страдание душа спасается. А коли приятно – то грех. А мне очень приятно было, мучилась я, Михаил Иванович, поэтому и пошла на это.
Обогнали две подводы с сектантами. Завидев гордо восседающего старца, путники сильно разволновались. «Кормчий, кормчий», – шептали они, привставая и вытягивая шеи. «Живитё здорово!» – крикнул им старец. Народник Пшеницын держал в руках самосшитый кожаный блокнот и делал в нём заметки карандашом Koh-i-Noor. Заметки получались кривые, потому что экипаж трясло.
– Ты ямы-то объезжай, – крикнул он кучеру
– Так тут вся дорога одни ямы.
– А что же, уважаемый, вы и деток не рожаете? – спросил народник старца
– Рожать деток есть грех. Каждый знает, что любой, кто родился, рано или поздно помрёт. А ещё ежели неправедный, коих большинство, то и муки вечные наследует после смерти своей. Все это понимают: и те, кто деток заводит, обрекает на смерть чад своих. А поскольку он это осознаёт, то осознано совершает грех убийства. Рожая – убиваешь, соответственно, нарушаешь заповедь божию. А когда в бедности рожаешь, то и на муки прижизненные обрекаешь. Мы ведь хуже рабов. Раб за еду и одёжу работает, а нам, бывает, и одёжи порой не хватает – в рубище ходим. Недаром в песне поётся: «Ах, зачем меня мать родила!»
– Так ведь сказано: плодитесь и размножайтесь
– Так то до грехопадения сказано было.
– До какого грехопадения?
– Сотворил Бог человека по образу своему, мужчину и женщину. И благословил их бог, и сказал: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю. И сказал Бог: вот, я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный – вам сие будет в пищу. И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева виноградного не ешь, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь. Но прельстила их змея подколодная, и поставил Господь на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять, путь к дереву жизни ему дал.
– Но разве то, что вы делаете, не членовредительство?
– Ежели у вас гангрена, доктор Вам не задумываясь ногу отымет, спасая жизнь. А иной грех хуже гангрены. Душа вечная гниет.
Всё это молодой народник тут же записал в блокнот.
«Приехали!» – послышался крик Катенина.
«А вот и корабль», – возвестил Громов.
Около большого гумна многие люди одевали на себя белые полотняные рубахи, стояли подводы. Завидев кормчего, они поспешили к нему за благословением. Когда все нацеловались, пошли в гумно с песней:
«Не пора ли нам воспеть
Да «Христос воскрес» пропеть!
Полно, голуби, терпеть,
Разорвём греховну сеть,
От темницы каменной
Вышел к нам сам бог живой,
Говорил детям своим:
«Вам пора в Ерусалим»,
Мои милые дружки,
Сотворите вы кружки,
Богу слава и держава
Во веки веков. Аминь».
Несколько десятков человек образовали круг на земляном полу большого гумна, празднично украшенного изнутри белыми полотенцами и сектантскими картинками местного художника-скопца Пети Доброго. На столбе висело распятие. В центре круга находился кормчий – старец Громов. Он начал истово читать молитвы. Взгляд его изменился. По мере чтения голос кормчего становился всё громче, каждое слово пробирало до костей. Татьяна и ещё несколько женщин судорожно затряслись. Катенин и Пшеницын жались в углу гумна, ёжились – от голоса старца пошли мурашками. «Это же гипноз», – проскулил Ефим Андреевич. Егорка был ближе к сектантам. Ему вдруг захотелось запрокинуть голову. Голова парня откинулась назад, и он весь затрясся. Исступление нарастало. Некоторые богородицы падали оземь и снова вскакивали на ноги. Голос старца был неумолим.
Корабль закачался – сектанты мычали, тряслись и раскачивались из стороны в сторону. Первыми сорвались с места Богородица Прасковья и Пятница Епистимия. Порвав на себе одежду, нагишом они пустились по кругу, пританцовывая и толкая рядом стоящих мужчин. Святой дух сошёл на людей, и весь корабль отправился за солнцем-Христом. Люди шли по кругу: кто-то кружился, кто-то сильно дышал, кто-то воздевал руки. Закачался Израильский дом, словно Ноев ковчег на волнах, и каждый верил, что спасётся, и каждый получал истинное наслаждение.
– Посмотрите, какие неестественные движения, что с их суставами?! – восхищался народник.
– Когда человек в трансе, его организм способен на многое! Это удивительно! – восклицал Катенин.
Пляска продолжалось довольно долго.
Вдруг, громко вскрикнув, Татьяна упала на колени в полном забытьи и стала пророчествовать. Корабль остановился, кто-то упал на колени, кто-то продолжал качаться с закатившимися зрачками. Тяжело дыша, люди замолчали.
– Двести лет люди будут убивать друг-дружку за идеи, много людей принесут в жертву ради учений лжепророков, которым поверят. Два века лжи и поклонения тем, кто скажет: «Я знаю, как надо жить». Будут сулить райску жизнь на земле. Они соблазнят людей, и многие через них погибнут. Лжепророки будут выдавать себя за богов. Потом придёт конец свету. Торопитесь встать на путь истинный, не принимайте учения лжепророков, не берите в руки оружиё, не поднимайте его на близких, не вставайте под знамя Ирода. И тогда спасётесь! – кричала Татьяна
Это произвело на Катенина сильнейшее впечатление.
Радение закончилось. Люди, испытав блаженство, были счастливы. Старец Громов был доволен тем, как всё вышло. Татьяна, как пророчица, оставалась в центре внимания. Люди общались и делились впечатлениями. Тут на дворе раздался детский крик: «Жандармы!» Сектанты выбежали во двор и за считанные минуты испарились, словно были готовы к такому повороту и долго репетировали. Громов на бегу крикнул Егорке: «Жди меня, отрок, укажу тебе путь в царство божие!» По пыльной дороге действительно медленно ехали три подводы с жандармами.
Так Михаил Иванович Катенин и народник Пшеницын побывали на радении скопцов – самой таинственной из русских сект того времени.
Глава 4
Нарядная осень укрепилась в правах. Чухлома стала прозрачной, словно сама превратилась в озеро. Егорка расстался со взрослыми любовницами и все чаще навещал Татьяну. Он готовился принять огненное крещение и, беседуя о душе, всё больше сближался с белой голубицей:
– Нет ли хитрости в том, что мы лишаем себя причиндалов, чтобы избавиться от искушения?
– Обмануть беса не велик грех. Сказано ведь: «Если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну». То сам господь нам завещал. Настоящая любовь может быть только духовной. Прочее – всё блуд.
– Таня, а тебе больно было?
– Что? Лишиться грудей? Больно и очень долго. Казалась, вечность. Я несколько раз теряла сознание, последний, когда прижигали. Но лучше пострадать единожды, чем вечно в геенне мучиться.
От этих бесед греховные мысли всё меньше насаждали юноше. Он всё глубже погружался в тёплый уютный мир. В людской было чисто, особенно в комнате Тани. Тут был удобный, хоть и старый, диван, который отдал ей барин, меняя мебель в усадьбе. На стене – картинки с ангелочками, тень от кружевных занавесок и прохлада от клена, роняющего листья за открытым окном, всегда чистые скатёрки, белая печурка и графин с водой, всегда вкусное едево, а мяса она не употребляла.