Владимир Сербский – Прыжок с кульбитом и валидолом (страница 33)

— А мне ни разу не удалось… — прошептал Уваров. — Как ни старался. Ни разу, представляешь? Силуэт часто вижу, фигуру. Знаю, что это Вера, а лицо размыто. Черт!

— Так часто бывает во сне, — примирительно заметил я. — Тут уж ничего не поделаешь.

— Сон помнишь? — Коля спрашивал с жадным интересом. — Можешь рассказать, если это не очень личное?

— Ничего такого особенного. Светило солнышко, но жарко не было. Мы кушали мороженое под ситро и итальянские песни… Я травил анекдоты, Вера смеялась. А потом мы подрались с «центровыми».

— Во как! — прищурился Коля. — Интересные у тебя сны. Вера тоже дралась?

— Не поверишь, но махалась, как Жан Клод Вандам.

— Почему не поверю? Верю, — Коля не удивился. — Нина Ивановна, мама Веры, с весны ее учила рукопашному бою. Они вечерами занимались во дворе, по темноте, чтобы никто не видел. Я видел…

— Как это?

— Я тогда частенько слонялся у ее дома — в надежде, что девчонка выйдет погулять. Иногда везло, не прогоняла. Знаешь, как я жалел, что меня рядом не было, когда Гоша на нее глаз положил, и у калитки подловил? — Коля равномерно черпал икру ложечкой.

— Скажешь тоже, — усмехнулся я. — Без обид, но что может сделать очкарик против Гоши и его банды?

— Ничего. Погибнуть героем на ее глазах мне как раз и не хватало. Может, заметила бы. Ладно, вернемся к твоим снам. Запомнил, с кем на «Палубе» дрался?

— Да, двое подкатили и представились. Некто Федот и Кот.

— Хм… Знаю такие персонажи, парни из восьмидесятой школы. Вера после выпускного с ними танцевала на набережной, и даже целовалась. Я тогда чуть с ума не сошел.

Господи, вот у него память, восхитился я. Серьезно закопался Коля в этом расследовании…

— Да? И кто же они по жизни? — мне в самом деле было интересно.

— В картотеке все записано, — Коля раскрыл картонную папочку. — Федот Сиротин, сын второго секретаря райкома партии, любитель ярких рубашек и цветных носков.

— Точно! — воскликнул я. — А второй?

— Костя Сиротин, его двоюродный брат. Тоже непростой мальчик, сын директора Дома Быта. Здоровый бугай и чемпион города по боксу. У этих ребят бурная биография с середины восьмидесятых.

Я хмыкнул. Кто бы сомневался! Вот она когда началась, смычка партийной и хозяйственной мафии…

— Документы дашь почитать?

— А для чего тебя, думаешь, сюда привезли? — хмыкнул он. — Ты остался единственный, кому интересна эта история. Забирай, здесь краткая компиляция всех материалов.

— Почему краткая? — нахмурился я. — А документы?

— Документы тебе пока рано, брат. Это почитай, покумекай, — Коля остро взглянул мне в глаза. — А потом расскажешь, чего ты не договариваешь. Умалчиваешь о чем-то в своем интересе к Вере. У меня хорошо развита интуиция, брат. Уверен, другие твои яркие сны тоже потом обсудим. Ну что, наливай?

Дома я полистал папочку, делая закладки на местах, требующих повторного изучения. А оно потребуется, как и помощь Коли Уварова. И очень внимательно, дважды, прочитал последний лист под названием «выводы».

Причиной смерти Веры Радиной явилась деятельность ее мамы, Нины Ивановны. Сама по себе Вера опасности никому не представляла — студентка-первокурсница, попавшая под каток, стала обычной жертвой обстоятельств. И если вытащить сюда, в наш мир, Нину Ивановну, цепь там разорвется.

Тогда Вера будет жить. Или нет? В любом случае папочку надо изучать. Читать и думать.

Перекусив, я позвонил профессору Голубеву — колено разболелось окончательно. Стреляя, там что-то постоянно дергалось. Доктор меня внимательно выслушал и вздохнул:

— Такие вещи только оперировать, вы же знаете. И нечего тянуть, Антон Михалыч, приезжайте. Сделаем анализы, проведем исследования. Если не будет проблем, завтра на стол.

— Полное исследование мне только что сделали! — заторопился я. — И анализы два раза сдавал.

— Где это? — удивился он.

— В клинике Карена Осипова. Меня там сейчас лечат.

— Хорошая клиника, — одобрил доктор мой выбор. — Дороговато, но качественно. И от чего же вас лечат?

— От удара электрическим током, — честно доложил я.

— Хм… Интересная болезнь, — усмехнулся он.

— Георгий Шотович, а давайте сегодня на стол? — насел я в уверенности, что тянуть нечего. — Историю болезни по пути прихвачу. И каждому члену бригады — по бутылке коньяка, того самого. За срочную работу.

Доктор раздумывал недолго:

— Если это тот самый коньяк, бригада вам отрежет еще что-нибудь, но уже бесплатно!

На шутку я засмеялся:

— Перевыполнять план не будем! Пятилетку за четыре года нам не надо, как и обрезание, впрочем…

В ортопедическом отделении распухшую ногу прогнали через МРТ, потом побрили и обработали какой-то гадостью. В конце концов, огородив меня простынкой, засунули на операционный стол. Бригада принялась возиться над коленом, компьютерный монитор транслировал всем желающим поле боя. Зря я туда посмотрел…

Когда длинная игла пронзила сустав, я вздрогнул, отворачиваясь в сторону.

— Антон Михайлович, — повернулся ко мне ассистент в маске. — Премедикацию мы вам кольнули, лежите спокойно. Больно не будет. Все будет хорошо…

Да что вы говорите? Вы так думаете? Ну вас нафиг! Я вызвал черное одеяло, которое немедленно утянуло мое сознание от этого ужаса.

Глава двадцать вторая,

в которой герои продолжают зализывать раны

Жаркое дыхание в шею вынудило меня очнуться. Помнится, такое дежавю недавно было…

Открыл глаза. Обняв Антона обеими руками, девчонка сопела распухшим носом. В милицейском «бобике» на сладкий запах девичьего пота накладывался совершенно иной аромат — грубый дух казармы, исходящий от сидящих впереди блюстителей закона. Поглядывая в зеркало заднего вида, старшина рулил, пряча в усах усмешку, а его напарник чего-то бурчал в рацию.

Антон, слава богу, пришел в себя, хотя мог только стонать. Я ощущал его боль, и попытки ее унять потихоньку приносили свои плоды.

— Что-то мне хреново, — прошептал парень. — Дед, вот сюда руку приложи, к селезенке… А Веркин глаз обжимать уже хватит — глянь, как у нее колено распухло. Давай-давай, гладь, никто не видит. Я не возражаю, а ей все равно, отрубилась бедняга. Хотя нога, наверно, хуже моей ноет…

Перед отделением милиции не наблюдалось противотанковых ежей и не лежали в продуманном беспорядке бетонные блоки. Дежурные автоматчики тоже отсутствовали — в это время милиция еще не опасалась враждебно настроенного населения. Любой желающий мог беспрепятственно войти и выйти.

Арестантов выгружали из машины аккуратно, даже бережно. Усатый старшина помощников нагнал — Веру так прямо на руках понесли. И поместили нас не в обезьянник, а в комнату отдыха. Какие-то побитые рожи, виднеющиеся в клетке, показались мне знакомыми. Неужто менты наших «друзей» поймали?

Немедленно прибежал фельдшер с медицинской сумкой, следом явился толстый капитан. Они приступили к работе одновременно — фельдшер начал колдовать над лицом Веры, толстый капитан застрочил в бланках допроса.

Девчонка ойкала сквозь зубы, а я оглядывался. Комната отдыха не имела чистых стен — со всех сторон помещение украшали давно забытые плакаты и лозунги, вгонявшие в ступор. У меня рот раскрылся от обилия забытых воспоминаний. Плакатные лица мужественных милиционеров сопровождались такими же суровыми подписями: «Милиция — слуга народа», «Моя милиция меня бережет».

Негативные личности подавались в карикатурном стиле — над испуганными нарушителями нависали доблестные защитники закона: «Работник милиции! Зорко охраняй народное достояние», «Покончим с пьянством навсегда», «Работник милиции! Борись с хулиганством».

Давно забытая риторика выглядела острой сатирой, однако никто вокруг не ржал.

С изумлением я задержал взгляд на плакате, запечатлевшем судебную тройку с каменными лицами. Призыв внизу гласил: «Скажем коррупции нет».

Вот это да! Серьезная заявочка! Придем мы, значит, ко второму секретарю райкома и его братику, директору Дома Быта, и скажем «нет»? Чтобы им стало стыдно?

Не обошлось и без прикольного пейзажа: «Выходя из трамвая, посмотри направо».

Все это, конечно, перемежалось художественно оформленным бредом в стиле революционной абстракции: «Решения 24 съезда КПСС в жизнь». Ну как, скажите мне, люди добрые, каким образом пожилой старшина в районном отделении милиции будет «претворять решения в жизнь»?

Медбрат обрабатывал ребра Антона, когда в распахнутую дверь вошла Нина Ивановна. Я сразу забыл и про Антона, и про боль. Какая грация у этой женщины… Какая осанка… Вот с кого надо царские портреты писать!

В ладной форме с майорскими погонами она остановилась перед Верой, молча оглядела девчонку, с головы до ног.

— Нет слов, — процедила Нина Ивановна. — Хороша! Сколько их было?

— Человек десять, — пролепетала девчонка, испуганно оглянувшись на Антона.

— Ты не справилась с десятком прыщавых подростков? — фыркнула возмущенная мама. — Позор на мои седины…

Вот это выдержка! Железная женщина. Другая мать с порога начала бы рыдать и биться в истерике, руки заламывая, а эта марку держит. Нет, надо что-то решать. Думать, как бы половчее к ногам королевы упасть — так, чтобы благосклонно взглянула…

— Два месяца занятий коту под хвост, — Нина Ивановна выдержала трагическую паузу. — Федор Петрович, что у нее с лицом?