Владимир Семенов – Военкомат (страница 13)
– Присаживайтесь, – сказал я Бурмистрову, уже сидевшему на стуле. – Слушаю вас.
Вместо ответа он принялся доставать из кармана пальто какой-то сверток. Доставал долго, что-то у него там за что-то цеплялось и не хотело вытаскиваться. Он запыхтел и принялся расстегивать свое пальто. Извиваясь, он вытащил руки из рукавов и смахнул мне половину бумаг со стола на пол.
– Можно я сниму пальто? – спросил он, когда пальто было снято. Я задумчиво посмотрел на него. Потом сказал, что можно.
– Жарко тут у вас, – добавил он, с довольным видом глядя на груду бумаг на полу.
У меня и правда было жарковато. На крохотное помещение с одним окном две здоровых батареи, раскаленных до сталеплавильной температуры.
– Вот! – он шлепнул на стол пакет, завернутый в полиэтилен и обмотанный резинкой.
«Табе пакет», – вспомнил я слова из анекдота про генерала и посыльного. Анекдот рассказывать Бурмистрову не стал.
– Открывайте и смотрите, товарищ капитан! – торжествующе воскликнул Бурмистров.
– Давайте пока на словах, – ответил я, не притрагиваясь к пакету.
– Вы же слов не понимаете! – ядовито сказал он.
– Понимаю, – сдержанно ответил я, зная, что ему спровоцировать меня на ответную грубость – как конфета ребенку.
В прошлый раз перед Новым годом я взорвался на его претензию, что его в сентябре не поздравили с днем танкиста. Когда я его выгнал из кабинета, Бурмистров неделю вещал на всех углах города о моей грубости к пожилым людям. Не считая письменных обращений к военкому и городским властям, в которых требовал возмездия.
– Я получил справку! – торжественно объявил Бурмистров. С особой интонацией и интервалами между словами, как, наверное, объявляют о присуждении Оскара.
Звякнул телефон. Он у меня не звонил, а именно звякал разок-другой негромко и замолкал. Причем неважно, секунду звонил мне звонивший или полчаса. Починить его не удавалось никому. Потом мне надоело, и я принес из дома другой аппарат. Смешно, но домашний телефон через месяц звонил так же, как и старый. Заразное это дело, видно.
– Зайди к комиссару, – сказал голос Даниленкова в трубке.
С минуту я выковыривал Бурмистрова из кабинета, хоть он и обещал подождать меня здесь и ничего не трогать. Потом зашел в отделение, поздоровался и поздравил своих сотрудников с наступившим Новым Годом…
Комиссар был расстроен. Когда я, получив разрешение войти, присел за приставной столик к его столу, он разговаривал по телефону. Пока он говорил, я уже кое-что понял.
– Слышал? – спросил он, положив трубку и не дожидаясь ответа, продолжил: – В Чечне 31-го декабря погиб наш боец. Из срочников.
Комиссар посмотрел в свой журнал и добавил:
– Вышлов Василий, – он глянул на меня. – Помнишь такого?
– Да, – ответил я, – парень как парень. Проблем с ним не было…
– Откуда он, не помнишь?
– Кажется из Сахтыша или Крапивново, но точно не помню.
– Только сообщили? – спросил я. – Не очень спешили.
– Вчера опознали, – ответил комиссар. – Сгорел в БТРе.
В кабинет, постучавшись, зашел подполковник Конев, начальник 2-го отделения. Молча выслушал комиссара и ушел за личным делом призывника Вышлова, которое к этому времени уже хранилось в архиве. Я гадал про себя, зачем он меня вызвал, ведь срочники – это забота Конева. У меня теперь запасники. И Бурмистров.
– У меня Бурмистров сидит, – сообщил я.
– Знаю, – поморщился комиссар, – швырял тут в меня справкой о реабилитации. Ты разберись, что у него за справка. Кто их выдает, последствия. Позвони Зайцеву в облвоенкомат…
Помолчали.
– Сейчас возьмешь адрес родителей этого парня, – не глядя на меня, сказал комиссар, – и поедешь их извещать.
Я молча смотрел на него. Настроение, и так надкушенное Бурмистровым, окончательно увяло.
– Мы с Коневым сейчас уедем в область на сборы. Так что придется тебе, – пояснил комиссар, – не Никоненко же посылать…
Вернулся Конев с личным делом Вышлова. Сел напротив меня, передал дело комиссару.
– Деревня Крапивново, – прочитал полковник Киселев. – Так… Мать – Вышлова Галина Сергеевна. Об отце сведений нет.
– Он один у нее был, – негромко сказал Конев.
Гнетущую тишину нарушил телефон. Звонил дежурный майор Даниленков.
– Да, – сказал в трубку комиссар. – Кто? Вышлова?
– Проводи ко мне, – помолчав секунду, сказал он Даниленкову, положил трубку и посмотрел на меня, – отменяется твой визит с извещением. Мать приехала сама. Видно, часть известила. Давайте пока к себе, совещание, если успеем, по завершению разговора с матерью бойца… Если нет, по возвращению из области.
Я вышел, облегченно выдохнув. Не думаю, что на свете есть что-то хуже обязанности извещать родителей о гибели их сына…
Бурмистрова в отделении не было. Правда, Сергеич сказал, что он грозил вернуться за правдой.
Совещание предсказуемо не состоялось. Комиссар с Коневым на военкомовском древнем уазике уехали на сбор в облвоенкомат. Странно, конечно, что кому-то в облвоенкомате приспичило начать год со сбора комиссаров и начальников вторых отделений…
Вернее, совещание все-таки состоялось, но только вечером, когда комиссар вернулся. Конев вернулся на рейсовом автобусе еще к обеду.
По приезду полковник Киселев собрал весь личный состав военкомата в призывном пункте, объявил о гибели солдата и сообщил нам еще одну неприятную новость. Впрочем, мы и раньше знали, что в марте область будет проверяться комиссией штаба округа, как и то, что наш военкомат в числе везунчиков, сдающих проверку.
Но все равно, услыхав слова военкома, все огорчились, а я, неожиданно для себя, не очень. Что мне окружная проверка, думалось мне, если меня снимут с должности еще по результатам областной. Почему меня должны снять с должности, я еще толком не придумал, но такие мысли иногда накладывали на мои действия некоторую бесшабашность…
Особенно когда мои новые подчиненные подходили ко мне и предлагали нечто вроде такого. Вот эта работа проводится на основании приказа такого-то, но приказ не продуманный, сырой. Давайте будем делать так и так. Это не по приказу, но результаты будут лучше. А давайте, смело решал я. Пусть меня снимут с должности, но я успею наладить эффективную работу отделения и с достоинством вернусь в комнату к Никоненко…
Свежие новости комиссар сопроводил распоряжением о продлении рабочего дня до 20:00 часов до окончания всех проверок и исключении из распорядка работы выходных дней как ненужных. Расходились все с видом каторжан.
Вечером позвонил в облвоенкомат подполковнику Зайцеву. Валерий Павлович Зайцев был начальником 4-го отдела.
– Реабилитировали, говоришь? – сказал он задумчиво, когда я спросил его, что делать с Бурмистровым. – Ты пришли мне копию справки, посмотрим, в чем там его реабилитировали. Что-то я не слыхал о реабилитации власовцев. А дальше будем думать, как быть. Если власовцев начнем признавать ветеранами, значит, все у нас с ног на голову…
Дни летели быстро, как они всегда летят, когда не хватает времени ни на что. Несмотря на то, что уходил на службу рано, приходил домой поздно, крепла уверенность, что я не успею ничего. Не то, что наладить эффективную работу отделения, но и даже толком изучить свои собственные обязанности. Проверка, которая была запланирована на 23—25 января, надвигалась неотвратимо, как бульдозер на муравьев. Областная, про окружную пока даже не думали.
17-го января привезли, наконец, Вышлова. Привезли ночью, и до утра Урал с ящиками стоял во дворе военкомата. Кроме нашего, там было еще несколько одинаковых ящиков. Лейтенант и два бойца, один из которых был водителем Урала, доставившие груз 200, разместились в призывном пункте, на кушетках в кабинетах врачей. От нас они собирались в Кострому. Утром полковник Киселев с подполковниками Коневым и Семеновым, начальником 3-го отделения, поехали в Крапивново на траурные мероприятия. Вернулись к обеду, замерзшие и злые. Ну, это не то мероприятие, с которого возвращаются веселыми.
Вася Вышлов был единственной потерей нашего города и района в обеих чеченских кампаниях, и первой и второй…
Беда в одиночку не ходит. 19-го января, войдя в военкомат, я услышал от подполковника Тимофеева еще одну страшную весть.
– Подполковник Семенов умер этой ночью. Сердце…
Это было уже слишком для одного военкомата. На военкома было страшно смотреть. У него были сложные отношения с подполковником Семеновым. Хуже от этого конечно было Семенову, и он собирался переводиться в ракетную дивизию, дислоцированную в нашем городе. Процесс этот сложный и долгий, и он не успел.
Смерть Николая Александровича была для всех тяжелым ударом. Он был местным уроженцем, уважаем людьми, знал город, и город знал его. А было ему всего 42…
Все эти трагические события ни на день не отодвинули проверку военного комиссара области, хотя собственно подготовкой к проверке мне заниматься уже не пришлось. Памятуя, что я сорвался с крючка в деле извещения матери Вышлова о гибели сына, наш военком взвалил на меня организацию похорон Николая Александровича.
Похоронили мы его в субботу 21-го января, а в понедельник с утра к нам на автобусе и нескольких легковых машинах приехала многолюдная, равная по численности нашему военкомату комиссия из области. Три дня они трудились, как муравьи, отыскивая наши недостатки и упущения. Нашли их с вагон, причем в основном у меня.