Владимир Рыбин – Навстречу рассвету (страница 29)
Ахать в этой дороге я уже привык. Но с другой стороны, затем и ехал сюда, чтобы увидеть необычное, удивительное. Удивиться и ахнуть, ахнуть и написать так, чтобы люди, никогда здесь не бывавшие, не только узнали новое для себя, но и прониклись восторженной любовью к этому краю…
Когда все наперед спланировано, и работается лучше, увереннее. Я приехал на «Амурсталь» уравновешенный и спокойный, как ветеран. И попал прежде всего к ветерану — Ивану Павловичу Рублеву. В 1932 году он приехал сюда вместе с родителями. Родители работали на стройке, он учился в пятом классе. Мне было интересно узнать, что запомнилось ему, тогдашнему мальчишке. Теперь-то мы только и говорим, что надо заботиться о досуге молодежи, создавать условия, чуть ли не развлекать. А как тогда? Ведь не то что города, а и ничего не было.
— Разве одни развлечения интересны? — сказал Рублев. — Конечно, все было — игры, рыбалка и это… в лес по ягоды. Только много ли его оставалось, свободного-то времени. Взрослые были заняты важными делами, и мы тоже. Политехнизация была не то что теперь — с шестого класса по три часа работали в мастерских. И поди-ка нас выгони из мастерской! А с седьмого и особенно с восьмого класса все уже по-настоящему обучались слесарному и столярному делу.
— Все умели делать?
— Все умели.
— А как же знания? — подкинул я хитрый вопрос, запомнившийся мне с дискуссии в одной московской школе. — Может, в ком-то из вас таился второй Лобачевский или Эйнштейн?
— В ком что таилось, то и проявилось. Без умения трудиться любые знания — балласт, порождающий высокомерных бездельников. Мы смеялись над теми, кто с апломбом рассказывал об устройстве зубила и молотка, но не мог вырубить обычной фаски…
Мне хотелось бы продолжить этот разговор об основах подростковой педагогики — было в словах Рублева что-то очень и очень важное, — но тут пришла инженер Светлана, которой было поручено показать мне завод, и я ушел вслед за ней в глубину шумных цехов, утешая, а точнее, обманывая себя надеждой на то, что эта встреча с Рублевым не последняя.
Прежде всего милая Светлана удивила меня панической боязнью фотоаппарата. Она шарахалась от нацеленного на нее объектива решительнее, чем от раскаленных болванок. Потеряв всякую надежду ее сфотографировать, я спросил:
— А что у вас есть такое удивительное, от чего, говорят, можно ахнуть?
Она пожала плечами.
— Мартены? Так они везде одинаковые. Прокатные станы?.. Может, тонколистовой стан тысяча семьсот? Первый не только на Дальнем Востоке, но и во всей Сибири. Один из крупнейших в стране. Миллион тонн проката в год… Или нет, конечно же, непрерывная разливка стали!
Мы прошли какими-то переходами и очутились возле очередной печи. Раскаленный жгут металла, брызгаясь искрами, падал в темный провал, взблескивал где-то внизу и снова исчезал. Мы сели в лифт и поехали. Не вверх, как можно было ожидать, а вниз, в землю, в глубину. Мелькали этажи — второй, пятый, седьмой.
— Представьте себе десятиэтажный дом, зарытый по самую крышу, — такова по размерам наша установка непрерывной разливки стали, — рассказывала Светлана.
Внизу мы вышли и увидели раскаленную стальную пластину. Автоматическая газорезка отхватывала от нее короткие желтые языки, и они проваливались куда-то, чтобы через минуту возникнуть на экране телевизора, что был установлен возле пульта управления. На это чудо рождения стали можно было смотреть и смотреть. Размеренность и кажущаяся легкость работы огромных механизмов завораживала. Не мешал ни шум, ни жар, и люди, спокойно делающие свое дело, казались какими-то таинственными существами, ведающими всеми тайнами огня.
— Погонный метр отливки весит свыше полутора тонн… Все автоматизировано… Металл идет прямо на прокатные станы…
Этой ночью мне снилось сухое потрескивание искр. Они то взлетали фейерверками праздничных салютов, то рассеивались в темноте, затухали. Проснувшись на рассвете, я услышал перестук дождя по жестяному подоконнику. Снова забрался под одеяло, с удовлетворением подумал, что хорошо, что не на этот день назначена поездка по окрестностям. Но когда проснулся в другой раз, увидел над крышами домов чуть зеленоватое, начисто отмытое небо. Быстро оделся и вышел. Розовый город улыбался всеми окнами. Трамваи позвенькивали на широкой улице. На площади большой красивый кинотеатр настежь распахнутыми стеклянными дверями уже зазывал ранних любителей фильмов. Возле него,; словно школьники на уроках, шушукались тополя.
Я шел мимо всего этого, я торопился к Амуру. Он был смирным после дождя, доверчиво катил гребешки волн под ноги рыболовов-любителей, стоявших на отмели под крутым бетонным откосом набережной. У речного вокзала стояла «Ракета» и толпились пассажиры, ожидавшие посадки. Я пошел узнать, куда это плывут люди в такую рань. Оказалось — в Амурск. И было до него всего-то один час пути. Что такое час по привычным московским расстояниям?
— А когда можно обратно? — спросил я у одного из пассажиров.
— Когда хотите. «Ракеты» ходят одна за другой.
Потрясенный такими возможностями, я не стал даже и раздумывать о завтрашней поездке. Зачем откладывать на завтра, если можно сегодня? Кто знает, что будет завтра. Вдруг дождь пойдет, вдруг у шофера заболит нога или еще что случится…
Вскоре я уже летел в крылатой «Ракете», разглядывал вырастающий, вздымающийся над Амуром железнодорожный мост и вспоминал все, что знал об Амурске.
У Николая Поваренкина есть такие стихи о Комсомольске: «Пусть город будет памятью живою о дерзких тех, кто, не жалея сил, горя одной великою мечтою, всю глухомань под корень подкосил». Вот именно для этого и строился Комсомольск, чтобы оживить, «подкосить под корень» эту глухомань. Все знали: Комсомольск — только начало.
Первым в серии продолжений был Амурск. Изыскания на месте нового города, который рассматривался как центр по переработке несметных запасов приамурских лесов, начались еще до Великой Отечественной войны. Но продолжить их удалось только в пятидесятых годах. В марте 1958 года к располагавшемуся здесь нанайскому стойбищу Падали пришел первый отряд строителей, приехавших из Комсомольска. Гуляли последние зимние вьюги, но строители не ждали лета, торопились использовать пока что скованные морозом болотистые грунтовки, чтобы завезти на стройку самое необходимое.
Амурск, как и Комсомольск, начинался с палаток. В этом не было анахронизма: где-то ведь должны были жить самые первые люди. Палатка — символ первожительства, в этом здесь уверены даже дети. Мне рассказывали полуанекдот-полубыль об од-ком первокласснике, который на вопрос учительницы «Как жили первобытные люди?» ответил: «В палатках».
По реке от Комсомольска до Амурска — сорок пять километров. От ближайшей железнодорожной станции «Мылки» — не больше пятнадцати. Но это были таежные километры. Скоро весенние дожди сделали их непроходимыми. По Амуру шла шуга, и остались строители, как робинзоны на острове. Но не унывали, строили дома, электростанцию, школу. Среди самых первых, «ударных» объектов была танцплощадка. Потому что, как и на строительстве Комсомольска, здесь в основном работала молодежь.
Комсомольск и Амурск — как отец и сын. Они во многом похожи. Но судьба у них разная. Комсомольск начинался с палаток, потом стал «копай-городом», то есть городом землянок, потом городом временных бараков. В Амурске люди из палаток сразу переселялись в каменные дома со всеми удобствами. К концу лета здесь пролегла первая улица — Пионерская, затем другая — Школьная. И пошел «сын Комсомольска» широкими шагами: что ми год — новые улицы, новые промышленные объекты, кинотеатры, Дворцы культуры.
Амурск возникает для приезжего, как сказка, как оазис среди монотонной угрюмости берегов. И берега сразу преображаются, теряют отчужденность, становятся красивыми. Зеленая кипень леса устилает склоны, над нею — белые прямоугольники домов. Хаос линий и очертаний дикой природы удивительно хорошо сочетается здесь со строгой геометрией новостроек.
Я входил в этот город, как в храм, по бесчисленным ступеням лестниц. Наверху отдышался, огляделся. Не знаю, чем руководствовались изыскатели, — всего скорее близостью железной дороги и обилием воды, так необходимой для целлюлозной промышленности, по если бы мне пришлось выбирать место, я не задумываясь, сказал бы: здесь будет город, только здесь, и нигде больше! С утеса открывались синие дали с бесчисленными амурскими протоками. И с другой стороны — тоже дали, туманные озерные разливы. С третьей — бело-розовые дома, подступающие к самым обрывам, лестницы к этим домам и радостные плакаты: «Главное, ребята, — сердцем не стареть!» И другие плакаты, сообщающие, что средний возраст амурчанина — меньше двадцати пяти лет.
Вокруг и впрямь была одна молодежь. Мальчишки носились по уличным лестницам и косогорам с такой хозяйской самоуверенностью, словно они, эти лестницы и косогоры, специально делались для их забав. Модно одетые парнишки и томные старшеклассницы прохаживались в мелком дубнячке над обрывом; ребята в рабочих робах сидели на уложенных вдоль улицы бетонных плитах, служащих основаниями для длинной шеренги флагов; другие бодро шагали по своим делам, не вразвалку шли, как в селах, и не суетясь, как в больших городах, а, я бы сказал, деловито, словно там, куда они спешили, их ждали как раз к тому самому моменту, когда они придут. И во всем здесь чувствовался какой-то новый для меня ритм, спокойный, размеренный. Они, эти молодые, построили город, они в нем живут и работают, совершенно точно зная, что нет ничего такого на свете, что бы они, захотев, не сделали…