Владимир Рыбин – Навстречу рассвету (страница 28)

Через год после первого выкорчеванного дерева был заложен судостроительный завод.

В 1934 году заложен машиностроительный завод и построена автотрасса Комсомольск — Хабаровск.

В 1935-м — началось строительство завода «Амурсталь».

В 1936-м — машиностроительный завод вступил в строй действующих. Проложена железная дорога на Хабаровск длиной триста шестьдесят километров…

Сейчас Комсомольск-на-Амуре — третий, после Хабаровска и Владивостока, город Дальневосточья, протянувшийся вдоль левого берега Амура на двадцать километров. Двести тридцать тысяч жителей. Крупнейшие на востоке страны заводы — «Амурсталь», «Амурлитмаш», «Металлист», нефтеперерабатывающий и прочие.

Николай Поваренкин писал когда-то: «Тяжелый день. Он падал нам на плечи холодным ветром, ледяным дождем, но мы любили землю, и навечно был прочен первый выстроенный дом…» Сейчас Комсомольск кажется настолько обжитым, что не верится в ледяные дожди, мучившие людей совсем недавно, на памяти некоторых из этих вот людей, гуляющих теперь по чистым и широким улицам. Считается, что человек прожил жизнь не напрасно, если он успел посадить дерево и построить дом. Что же сказать о тех, кто построил город?!

Особенно плохо верится в былые трудности на красивейшей площади, где, казалось бы, все сделано для того, чтобы люди не забывали прошлое. Здесь лежит тысячепудовый валун, по форме напоминающий сердце, на котором выбито, что он установлен на месте высадки первого десанта строителей. Здесь же, на площади, памятник первостроителям: застывшие в бронзе парень и девушка с самыми распространенными тогда орудиями труда — киркой и лопатой, и другой памятник — мемориал, возведенный в честь комсомольчан, павших в годы Великой Отечественной войны, с вечным огнем, с гигантскими, высеченными из камня ликами богатырей. Здесь стоит, может быть, самое знаменитое в городе здание — Дом молодежи с его огромной мозаичной стеной, изображающей подвиги комсомольцев. Здесь, наконец, каменный парапет набережной, за которой в синей дали, как привет из еще более фантастического будущего, вырисовывается повисший над Амуром мост. Представьте себе широченный простор реки, усыпанный солнечными блестками, затянутый вдали низкой пеленой тумана, черные сопки, изгорбившие горизонт, и уткнувшуюся в сопки длинную, безукоризненно прямую горизонталь моста, представьте, и вы поймете, почему комсомольчане так любят смотреть в эту даль.

Первым после музея официальным моим визитом в Комсомольске был визит в Дом молодежи. Он меня поразил просторными холлами и залами, обилием картин, стеклянных дверей и стен, красивыми, словно в старинных княжеских дворцах, паркетными полами. Я остановил встретившегося в коридоре человека, спросил, как пройти к директору.

— Я директор, — сказал он и кивнул на какую-то дверь. — Идите в кабинет, сейчас приду.

Я открыл указанную дверь, огляделся. Отделке и обстановке этого кабинета и тому, что я назвал бы деловой уютностью, могли бы позавидовать директора многих столичных культурных учреждений. На столах лежали свежие газеты и журналы, пачка каких-то приглашений, бумаги непонятного для непосвященного назначения. На стенах висели обычные для таких кабинетов афиши. За окном во всю стену зеленела исполосованная пестрыми пятнами клумб обширная площадь.

— Здравствуйте, чем могу служить?

Он быстро вошел, протянул мне руку:

— Так что вас интересует?

— Вы, — сказал я и обвел рукой стены, увешанные афишами, площадь за окном. — Вы и все это. Давно вы здесь работаете?

— Чуть ли не с самого начала.

— Ого!

— Вот и мы, когда приехали сюда, сказали «ого!». Я ведь пляжный мальчик был, в Алуште вырос. Мы с женой имели специальности, а сюда приехали разнорабочими. Плыли на пароходе «Дзержинский». Помню, кто-то крикнул: «Комсомольск!» Выскочили на палубу — ни огонька и дождь хлещет. А мы рассчитывали город увидеть, одеты были по-городскому — я в белых туфлях, жена в тапочках. Высадились — кусты кругом, болотина под ногами хлюпает. Ну, думаем, приехали. Было девятнадцатое июля тысяча девятьсот тридцать четвертого года…

Он рассказывал спокойно и размеренно, как читал, видно, давно уже привык отчитываться перед корреспондентами.

— Потом трактор пришел с волокушей, потащил нас куда-то. Видим: стоят два барака, у одного крыша недостроена. Семейных поместили в него, а холостяков — по палаткам. Чуть позднее крикнули с улицы: «Выходи ужинать!» Жена не пошла, побоялась в темени по грязи топать. Потом, конечно, привыкла… Вот так и начинали. А теперь что скажете о городе?

Я сказал, что сказать нечего: сколько ни говори — все мало.

— Так! — удовлетворенно произнес он. — А мои родичи в Киеве не понимают, говорят: «Как можно так долго жить в такой глуши?»

— Неужели ни разу не пожалели о Крыме?

— Представьте, нет. Правда, пришлось хлебнуть лиха. Но как и все, ни больше, ни меньше. Зато какие у меня сыновья выросли — прелесть! Там, на западе, в уюте да в холе, ни у кого нет таких сыновей.

— А где они теперь?

— Один во Владивостоке, на корабле плавает, другой здесь работает.

— Значит, теперь вы всем довольны?

— Нет, — резко сказал он. — Этим Домом недоволен.

Я усмехнулся, приняв его слова за шутку.

— Надо, чтобы молодежь у нас как можно полнее удовлетворяла свои эстетические, подчеркиваю, именно эстетические потребности. Задача Дома молодежи — воспитательная, а кое-кто считает, что главное у нас — буфет…

В этот момент в кабинет вошла высокая пожилая женщина, и директор сразу преобразился.

— Вот кстати! — обрадованно воскликнул он. И добавил, обращаясь ко мне: — Познакомьтесь, Нина Тимофеевна Боровицкая. На два года раньше меня приехала в Комсомольск.

— А я здесь не одна, — сказала Боровицкая, — Сейчас придет Анна Ивановна Зюзина.

— Ну вот, целый совет ветеранов, — засмеялся директор. — Можно проводить вечер воспоминаний. Только без меня, а? Дел много.

Скоро в кабинет заглянула Зюзина, невысокая улыбчивая женщина, и директор вышел, оставив нас одних.

— А вы давно здесь? — спросил я Зюзину.

— С тридцать четвертого.

— Трудно было вначале?

— Всякое было.

— Плакать не пришлось?

— Сколько раз! — засмеялась она. Пожилым людям слезы своей молодости не всегда вспоминаются горькими. — Я же девчонкой приехала, девятнадцатилетней, работать толком не умела. А тут даже молотков не хватало. Бывало, и камнями гвозди забивали.

— Одним словом, скучать не приходилось…

Сказал я это, чтобы выразить сочувствие, но Анна Ивановна поняла буквально.

— Над трудностями можно плакать, а можно и смеяться. Наверное, потому и жили весело. Смех ведь как витамины от трудностей… Да и замуж скоро вышла.

— Погулять не дали?

— Тут девчонок-то было раз-два — и обчелся, — сказала Нина Тимофеевна. — Помню, послали меня в отстающую бригаду беседу провести, а ребята кричат: «Чего ты нас агитируешь! Лучше пройдись, дай на тебя поглядеть?..»

Тема разговора была не новой для моих собеседниц, но, как видно, и небезынтересной. Они разговорились, вспоминая одна Дзёмги, другая Пермское. Строительство города начиналось сразу в нескольких местах, что впоследствии посеяло дискуссию о том, где было начало Комсомольска. И Боровицкая с Зюзиной попрепирались минуту на эту тему. Потом их воспоминания перекинулись на галоши, которые приходилось привязывать к ногам проволокой, чтобы не потерять в грязи, на восьмикилометровый пустырь между Пермским и Дзёмги, на бревнышко, брошенное через ручей посередине этого пустыря. Было это бревнышко как мост дружбы. И любви. Потому что возле него встречались влюбленные из разных частей того первогорода.

В этот день мы ездили по Комсомольску. Смотрели старые, бревенчатые дома, специально сохраненные от трудной и романтической поры первостроительства, широченные проспекты, выстланные по осевой коврами цветов, модерновые здания театров и кинотеатров, панорамы, утыканные заводскими трубами, башенными и портальными кранами. Посмотрели, издали к сожалению, огромное, готовое к спуску океанское судно на фоне еще более огромных заводских корпусов. Ярко-белые многоэтажные палубные надстройки, желтые мачты, высокий корпус, черный сверху, ярко-красный ниже ватерлинии.

Мне захотелось поближе посмотреть то, ради чего и возведен Комсомольск, — его индустрию. Походить по цехам, вдохнуть ароматы раскаленного металла, окалины, кипящего на резцах масла. Странное желание для москвича, уставшего от машин? Может быть. Но первые шаги моей трудовой жизни были как раз через такие цехи и такие запахи. А что входит в нас на первых шагах, не забывается.

Как бы там ни было, а в тот миг мне подумалось, что если не побываю на заводе, то не увижу, не узнаю чего-то самого главного. Но завод не кинотеатр, туда каждого желающего не пускают. Мы отправились в горком партии. Признаюсь, была у меня при этом мысль, используя авторитет своих спутниц, выпросить на денек автомашину, чтобы объехать окрестности Комсомольска, поглядеть на то, как зерна, брошенные первостроителями, прорастают в таежной глухомани новыми индустриальными центрами.

Секретаря горкома партии уговаривать не пришлось.

— Правильно, что решили поездить, — сказал он. — Чтобы лучше понять Комсомольск, надо побывать в городах-спутниках — Амурске и Солнечном… Только послезавтра, а? Завтра трудно будет с машиной… А что касается завода, то вам надо на «Амурсталь». Такое покажут — ахнете.