Владимир Рыбин – Навстречу рассвету (страница 30)

Впрочем, стоп, а вон тот гражданин, что стоит на утесе и смотрит в озерные дали, — его вроде бы не назовешь молодым. Я подошел к нему, поздоровался.

— Вы тоже приезжий?

— А тут все приезжие. Коренные жители только вон те пацаны.

— А вы когда приехали?

— В шестидесятом году.

— В самом начале?

— Если бы. Когда я приехал, Амурск уже вовсю строился. — Он кивнул на ближайший пятиэтажный кирпичный дом, на торце которого под самой крышей была выложена цифра «1961». — Друзья позвали, когда я еще в армии служил: приезжай строить город. Вот и приехал. И остался тут. Получил специальность плотника-бетонщика, женился. Живу, жилые дома строю…

Амурск — это город проспектов. Я прошел по проспекту Мира и очутился на широком, как аэродром, Комсомольском проспекте. В конце его на возвышенности стояло громадное оригинальное здание Дворца культуры. К его подъезду вела широченная лестница, как мне не без гордости сообщил встречный мальчишка, — лестница в сто двадцать ступеней. Похоже было, что жители Амурска гордятся своими лестницами не меньше одесситов.

С высоты был виден почти весь Амурск. Справа, поодаль от города, внешне хаотическим скопищем корпусов, косых эстакад, высоченных труб простирался знаменитый целлюлозно-картонный комбинат. Он выглядел настолько внушительно, что было непонятно, то ли комбинат существует при городе, то ли город при комбинате. Этот комбинат — один из крупнейших в Советском Союзе и построен для того, чтобы ввести в хозяйственный оборот четверть всех союзных запасов ели и пихты, сосредоточенных в дальневосточных лесах. Его бездонные варочные котлы поглощают каждый час свыше двадцати тысяч кубометров амурской воды, но эта переработанная вода надежно обезвреживается на уникальных очистных сооружениях. Здесь ежегодно вырабатывается свыше ста пятидесяти тысяч тонн высококачественной целлюлозы..

Сюда, на высоту, откуда я рассматривал город и комбинат, ветер вдруг донес песню: «…мы построим новый дом и табличку прибьем на сосне». Спокойная, жизнеутверждающая мелодия была такой подходящей к случаю, что я невольно и сам стал напевать ее. И словно споткнулся. Зачем же таблички прибивать к соснам? Здесь, похоже, деревья не портили и таблички устанавливали, как и полагается, прямо на углах новых домов. Но песня уже жила во мне. «Снятся людям иногда… кому Москва, кому Париж…» Я сопротивлялся: Москва еще куда ни шло, но при чем тут Париж? Кому он может сниться на берегу Амура? Здесь скорее приснятся, скажем, Воронеж, Ленинград, Киев и прочие города, откуда, оторвавшись от маминых оладий, приехали сюда эти молодые строители. Не увлекся ли автор, приписывая другим свои собственные сны?

Но песня все равно звучала, не отставала. Потому, наверное, что это точно: снятся людям голубые города, города-новостройки. И первые, палаточные, и сегодняшние, такие, как Амурск, и будущие, утонувшие в золоте и голубизне, похожие на рисунки художников-фантастов. Но не сказочные, выросшие по мановению волшебной палочки, а построенные своими руками и потому особенно красивые, трижды дорогие.

С холма крутая лесистая дорожка повела к Амуру. На этой дорожке то и дело обгоняли меня крепкие парни с рюкзаками и ружьями, с удочками и спиннингами, одетые так, что можно было не гадать о их намерениях. Некоторые тащили на себе лодочные моторы.

— С мотором быстрее идти? — спросил я одного из таких тяжеловесов.

Он не принял шутки, ответил серьезно:

— А чего внизу оставлять, если дом — вот он, вверху, а лодка — вон она, внизу.

— У вас есть лодка?

Он окинул меня недоуменным взглядом и не ответил. Шел по тропе под своим мотором и смешно выворачивал голову, чтобы еще раз взглянуть на чудака, задающего странные вопросы.

Я понял этого парня, когда спустился к воде. Воды не увидел — всюду были одни только лодки. И весь берег занимали лежбища лодок. Удивляясь такому обилию, я пошел вдоль красных, синих, зеленых, салатовых, серых и всяких других форштевней. Там и тут копошились в лодках решительные лодочники. Кое-где пассажирками сидели на скамьях тепло одетые молодые женщины, ждали. Кое-где над форштевнями, словно живые украшения, возвышались собаки. Они сердито ворчали на меня, должно быть учуяв безлодочника, неизвестно зачем забредшего в чужие владения.

Затем я увидел длиннющий склад, в котором хранились лодочные моторы, мастерскую для их ремонта, будочку и пожилую женщину, сидевшую в ней. Решив, что она тут главная, я поднялся по ступенькам к будочке, спросил, сколько на этом берегу лодок. Женщина прикинула на счетах и ответила, что только на этой платной стоянке она принимает плату с полутора тысяч лодочников.

— А сколько лодок во всем Амурске?

Она развела руками и сама спросила:

— Может, каждая семья имеет?

Я выразил сомнение. Посмотрев на этот маленький город и на эту массу лодок, я готов был утверждать, что в Амурске на каждую семью приходится по меньшей мере две лодки. Кто их знает, амурчан, может, они взяли тайное обязательство в ближайшую пятилетку обойти по числу лодок саму Венецию? Женщина посмеялась, но спорить не стала.

Я еще долго шел по узкой тропе между лодками, стоявшими на воде и вытащенными на берег. Вышел к тому самому дебаркадеру, где впервые ступил на землю Амурска, завершив, таким образом, небольшой круг по городу. Снова поднялся на крутой утес и зажмурился от обилия света. Бесчисленные амурские протоки сияли солнечными бликами. По реке во всех направлениях сновали лодки. Они напоминали муравьев своими, казалось бы, бессмысленными передвижениями. Но, как и муравьи, они знали, чего хотели: одна за другой ныряли в светлые протоки и исчезали там.

В эту минуту я понял местную лодочную страсть. Каждый, кто приходил на этот утес, уже не мог не мечтать об увиденных далях. Даже мне, которому скоро надо было уезжать, вдруг остро захотелось заиметь свою лодку. Хоть на денек, но свою…

Точно в указанный в расписании срок, минута в минуту, к дебаркадеру подлетела «Ракета». Та самая, на которой я приплыл сюда. Я перехватил на лестнице, то есть, простите, на трапе, человека в форменной фуражке и с нашивками, представился, попросил сказать несколько слов о работе речников.

— Что сказать о нас? — сразу же ответил он. — Популярность «Ракет» огромна. Но не надо обольщаться. Есть конкуренты — железная дорога, автобусы. Если работать нестабильно — сегодня идти по расписанию, а завтра опоздать, — это отпугнет пассажиров…

Он говорил спокойно, деловито и, как мне вначале показалось, суховато. Но потом, уже в рейсе, перекинувшись с ним еще несколькими фразами, я понял, что он просто исключительно деловой человек. О работе говорил без восторгов и без равнодушного брюзжания, говорил, как о деле, — с уважением. Он и внешне был очень аккуратный и весь какой-то подчеркнуто правильный. Педант? Пусть так. Но мне, насмотревшемуся на людей в своих частых поездках по стране, такой «педант» был милее «рубахи-парня». Ибо, я знал, за напускным легкомыслием к себе, как правило, кроется легкомысленное отношение к делу, небрежение к другим людям.

Бежали назад зеленые берега, разворачиваясь, открывая и пряча сопки, леса, протоки. Я смотрел в окно и снова, как было уже много раз, думал об этой моей дороге, об этом крае, о людях, искал обобщений. И снова мне казалось, будто я слушаю увертюру или читаю предисловие к чему-то большому, интересному. У этого края богатое прошлое, светлое настоящее, но он как бы весь в будущем. Он слишком юн, он еще, как дитя, только произносит свое первое «мама». Но произносит так ясно и внушительно, что материнское сердце заходится от радости: «Талант!..»

А на другой день, как и было условлено, отправился я в новую дорогу, на северо-запад от Комсомольска, в таежную глухомань. Впрочем, трудно было назвать глухоманью места, куда вело отличное шоссе.

Вдоль дороги бежала горная речка Силинка. Та самая, название которой все эти годы повторялось рядом с названием Комсомольска. Потому что город рос в месте ее впадения в Амур. Та самая речка, которая и указала геологам дорогу к «Сокровищам». Я беру слово в кавычки потому, что это имя собственное. Так издавна назывались по-нанайски места, куда мы теперь ехали: Холдоми — «сумка сокровищ». В этой речке геолог Олег Кабаков нашел обломки драгоценного для промышленности камня касситерита. Он отправился вверх по руслу, стараясь не потерять эту исчезающую нить Ариадны. И добрался до глухого ущелья в горах Мяочана. Ударил молотком — и обомлел: сплошной оловянный камень!

Говорят, первый отряд геологоразведчиков добирался к месторождению на мощном гусеничном тракторе… 17 суток. Теперь всю эту дорогу можно проехать за час. Навстречу с воем проносились самосвалы и автобусы. К дороге подступали сопки, скалясь обломанными зубами серых глыб. А то сопки вдруг отбегали к горизонту, открывая болотистые мари, утыканные редкой щетиной хилых, замшелых лиственниц.

И вдруг!.. Я столько раз, описывая Приамурье, пользовался ним восклицанием, что теперь трижды подумал, прежде чем снова написать его. Но другое слово не подбиралось. Именно вдруг, неожиданно, как луч солнца в хмурый день, преображающий землю и небо, возникло передо мной видение белостенного города. На крайней девятиэтажной башне, прямо на крыше, было написано название: «Солнечный». Первую минуту я больше ничего не видел, кроме этого, так странно расположенного названия. Потом рассмотрел компактный, очень уютный городок, мачты высоковольток, в стороне — промышленные корпуса и люльки канатных дорог.