Владимир Рыбин – Иду на перехват (страница 49)

Как ни пьян был Гошка, а все же заметил, что Кастикос вдруг переменился, то был подобострастен, а то стал настороженно-хитроватым, что-то прикидывающим. По привычке, выработанной общением с иностранцами, решил, что тот просто набивает цену.

– Не поскуплюсь. А вот насчет риска – я должен быть уверен, что ты тоже готов. Один за всех, все за одного. Равенство. Понятно?

– Понятно! – засмеялся Кастикос и похлопал Гошку по плечу.

– А если не понятно, то надо – зад об зад, и кто дальше прыгнет. У нас равенство. – Он показал на окно и недобро усмехнулся. – Во всем равенство. Так-то, дорогой греческий товарищ. Давай пропуск на судно. Тот самый; что получил у пограничников. И своим барбосам скажи, чтобы выкладывали. – Он взял протянутые греками картонки в пластмассовой обертке, развернул веером, как карты, подул на них и выдернул одну. – Скажи, пожалуйста, за такую фитюльку – четыреста тугриков. – С пропуском в руке Гошка обошел стол, поднял под мышки совсем обмякшего Доктопулоса, поправил на нем галстук. – Скажи, там, на фотографии в твоем паспорте, который сейчас у пограничников, ты на себя похож?

– Похож, похож, – ответил за него Кастикос.

– Красавец! – Он прислонил грека к стене и встал рядом.

– А мы похожи?

– Похожи, похожи! – Кастикос вскочил с места, забегал по комнате, что-то возбужденно начал объяснять своим приятелям.

– Значит, так, уточняю задачу, – сказал Гошка. – Мы меняемся одеждой, и вы двое поведете меня на судно, на своего «Тритона», как пьяного. Вместо него. Пограничники могут и не заметить, поскольку мы вроде бы похожи, а на дворе ночь и такой ветрище. Вы доставите меня в каюту и будете сторожить, чтобы кто из команды не застукал раньше времени. Потом в каюту придут пограничники проверять паспорта. Мы будем сидеть и пить, чтобы рожи наши были ни на что не похожи. Я будто совсем пьян, а вы – еще ничего, будете разговаривать. И улыбайтесь. Ты, Кастикос, поднесешь пограничнику. Он откажется, а ты обижайся, про дружбу говори. Тогда быстро из каюты выкатятся. Я их знаю: пограничники угощений боятся как черт ладана.

Доктопулос отвалился от стенки и заговорил что-то, размахивая руками.

– Он мало понимает русски, – сказал Кастикос. – Он боится.

– Чего бояться, чего? – забеспокоился Гошка. – Выспишься тут, завтра скажешь – пьяный был. Пригласил я тебя к себе, напоил, а что дальше – не помнишь. Свалишь все на меня, и отправят тебя домой первым же пароходом. Риску никакого.

– Деньга, – сказал Доктопулос.

– Фирма на расходы не поскупится. – Гошка вытряс карманы, отсчитал двести рублей.

– Еще.

Гошка посмотрел на Кастикоса. Тот, будто ничего не слышал, царапал вилкой скатерть.

– На, грабь! – Он кинул через стол несколько червонцев.

Доктопулос разгладил их, накрыл широкой ладонью.

– Еще.

– Черт черномазый!

Гошка затравленно огляделся, кинулся к Вериному столику, достал коробочку, выложил на стол золотое кольцо – давний подарок матери. Когда грек черными пальцами сцапал кольцо, в Гошке шевельнулось что-то похожее на жалость. Но он отогнал это чувство. «Простит Верунчик, все простит…»

– Ясас, – сказал Кастикос, поднимая рюмку и улыбаясь во весь рот. – Эндакси, что по-вашему – пью здоровье!

У дверей нерешительно тренькнул звонок. Гошка вздрогнул, на цыпочках пошел в прихожую.

– Кто? – спросил он, когда звонок затрещал второй раз.

– Вера дома?

– Счас, минуту. – Вбежал в комнату, схватил со стола черную бутылку с недопитым коньяком, пару рюмок и плотно закрыл за собой дверь в комнату.

На лестничной клетке стоял знакомый прапорщик в зеленой фуражке, виновато улыбался, теребил маленький букетик алых гвоздик.

– Верунчик ушла ночевать к подруге, – сказал Гошка, многозначительно стукая рюмками о бутылку. – Велела нам выпить за ее здоровье.

– У вас гости? – спросил прапорщик.

– Свои собрались.

– Почему же Вера ушла?

– Я ее сам попросил.

– Почему?

– Не дай бог, вы с Веркой поженитесь, – сказал Гошка, все еще позванивая рюмками. – Вдвоем вы меня до смерти завоспитаете.

– Передайте Вере, что я приходил, – сухо сказал прапорщик.

– Давайте лучше выпьем. Коньяк – во всем городе не найдете.

– Мне на службу.

До Гошки вдруг дошло, что служба его в том и состоит, чтобы следить, как бы кто незаконно не переступил границу у пирса.

– Кто же уходит в норд-ост?

Гошка трезвел, и лицо его, и пальцы рук холодели от испуга.

– Уходят.

– «Тритон»?

– «Тритон», – сказал прапорщик, внимательно посмотрев на Гошку. Повернулся и неторопливо пошел по лестнице, помахивая гвоздиками на длинных гибких стеблях.

Гошка почувствовал себя, как в тот раз, когда его выгоняли с судна. Только в тыщу раз хуже. Тогда он еще не верил в безвозвратность. Теперь знал: выхода нет. Он был в мышеловке. Как ни притворяйся пьяным, этот контролер узнает. Гошка представил, как его выволакивают с судна. Вспомнил сразу все свои грехи – таксиста, брошенного на берегу, журналы с «веселыми» картинками, Верино кольцо, отданное греку, и ему стало жаль себя. Но вся эта жалость вдруг перевернулась, превратилась во что-то раздражающе злое, застлавшее глаза багровой мутью.

– А-а! – закричал он и, прыгнув, изо всей силы ударил темной бутылкой по зеленой фуражке.

Прапорщик обмяк, словно из него разом вынули все кости, и рухнул на ступени. Торопясь и задыхаясь, Гошка стащил его по лестнице, засунул за старый запыленный сундук.

– А ну, раздевайся! – крикнул Доктопулосу, вбегая в комнату. И выругался грубо и длинно. Он торопливо натянул чуть тесноватую в плечах куртку грека, выставил на стол еще бутылку водки. – Пей, спи, делай что хочешь, но сиди тут!

Кастикос и Франгистас стояли у стены, с интересом смотрели, как Гошка мечется по комнате, сует в карманы все подряд из шкафа, из туалетного столика под зеркалом.

– Пошли. Задача ясна? – Он нервно засмеялся, подхватил греков под руки, как лучших приятелей, и потащил их к двери.

– Эндакси, – удовлетворенно сказал Кастикос. – Все, порядок… это…

На лестнице Гошка подпрыгнул, ударил кулаком по лампочке, потом в полной темноте нащупал замочную скважину, стараясь унять нервную дрожь в руках, вставил ключ и запер дверь на два оборота.

Глава X

– Разрешите обратиться по личному вопросу?

Начальник пограничного КПП полковник Демин поднял голову, увидел в дверях старшину второй роты.

– Посоветуйте, в какой цвет красить стены в казарме?

– Разве это личный вопрос?

– Так спор вышел, товарищ полковник. Некоторые наши офицеры говорят: казарма есть казарма – ничего лишнего. Но ведь это дом солдатский. Я книжку одну читал, там говорится, что от цвета зависит настроение.

– Вот и красьте, раз читали.

– Да-а, – растерянно сказал старшина. – А потом вы скажете: не КПП, а балаган, каждое подразделение – в свой цвет.

– Может, и скажу, – согласился Демин. И улыбнулся: – Ладно, посмотрю.

Он снова пододвинул бумаги, над которыми работал до прихода старшины, но через минуту отложил ручку: вопрос о казарме – солдатском доме все висел перед ним, поворачиваясь разными гранями.

Что это такое – казарма? Как-то Демин заглянул в толковый словарь и ужаснулся: «казарменный» – это «неуклюжий», «грубый». Прошлое жило в семантике слов. Хотя казарма давно уже стала просто общежитием, где живут здоровые, добродушные, остроумные парни, отличающиеся от всех остальных особой дисциплинированностью и еще готовностью в любой момент выступить с оружием в руках на защиту Родины.

Вот тогда-то он впервые и задумался о круге своих обязанностей. Есть ли рамки у этого круга? Решил, что нет, потому что подчиненных интересует все. А вслед за этим встал другой вопрос: что главнее в его работе – организация непосредственной службы или, может, воспитание людей, тех, кто несет эту службу?

Прежде такие вопросы не вставали перед ним. Но потом – возраст сказался или опыт? – Демин все больше осознавал исключительность роли армейской службы для воспитания молодежи.

Как это вышло, что армейская служба – труднейший и издавна не слишком почитаемый период в жизни людей – приобрела благородные свойства школы – школы мужества? Оздоровляющей и физически, и морально.