Владимир Рыбин – Иду на перехват (страница 50)

В давние времена сама жизнь с ее опасностями заставляла мужчину становиться мужчиной. Физическая слабость, робость, нерешительность, отсутствие выдержки и терпения – все это считалось стыдным для мужчины. Теперь идет по улице хлипкий паренек в женской косыночке на плечах и не стыдится, нервничает, как избалованная дамочка, по каждому пустяку и не краснеет. «Феминизация» – пишут в газетах. Это не феминизация – сплошное безобразие: женоподобные мужчины и мужеподобные женщины. Говорят, времена меняются, теперь сила проявляется не в игре мышц, а в шевелении мозгов. Врут! Какое шевеление мозгов у тех хлюпиков в цветастых кофточках, что топчутся на брусчатке улиц? Ни поспорить по-мужски, ни даже подраться. Разве что в спину ударить.

Где теперь учат мужественности? В школе – одни учительницы. В вузах вся цель жизни – отметка в зачетке. В спортивных клубах? Но там сплошь рекордомания, поиски исключительности, что-то вроде выставочных залов для будущих чемпионов. Вот и получается, что едва ли не единственный, поистине массовый институт морального и физического оздоровления – армейская служба. Особенно заметно это по санчасти. В первые месяцы молодые солдаты бегают туда чуть ли не ежедневно. На втором году в санчасть не ходят. Куда же деваются болезни, хилость, трепет за свое здоровье?

В дверь постучали.

– «Тритон» заявил срочный отход, – доложил дежурный, не переступая порога.

– Опасно.

– Разъясняли. Настаивает.

Демин пожал плечами:

– Оформляйте.

Он встал, походил по кабинету, занятый своими мыслями. Потом вышел в коридор и толкнул дверь в соседнюю комнату. Здесь, за широким столом, заваленным газетами и журналами, сидел заместитель начальника КПП по политической части подполковник Андреев, торопливо писал. Увидев Демина, привстал, не откладывая ручку: не раз бывало, что начальник заглядывал и выходил, занятый своими думами.

– Что домой не идете? – спросил Андреев.

– Не идется. – Демин стоял, покачиваясь с пяток на носки, высокий, угловатый. – Скажи, комиссар, как думаешь, при коммунизме армия будет?

– Зачем? – засмеялся Андреев, выходя из-за стола.

– Лишние расходы?

– Конечно.

– А сколько сейчас государство тратит на спорт?

– Вот вы о чем, – догадался замполит. – Может, что и будет, но не армия же.

– Ну… почти. Только без школы мужества не обойтись. Захиреют мужики в теплом гнездышке из благ, которые принесет научно-техническая революция.

– Почему они должны захиреть?

– Уже теперь хиреют. У моего соседа лоботряс жениться собрался. Как есть Митрофанушка. Так и заявляет: не хочу в институт, жениться хочу. А ведь рубля в своей жизни не заработал. В колхоз осенью поехал, через два дня вернулся – простыл, видите ли. Глава семьи. Тьфу! Привык, все даром дается, думает, так всю жизнь будет.

– Н-да, больной вопрос.

– Уже теперь больной. Вспомни, и у нас появлялись Митрофанушки. А какими они увольнялись?

– Н-да, любопытно, – улыбнулся Андреев. Его все больше занимал этот разговор.

– А сколько их будет при коммунизме, когда каждому по потребностям?

– Но от каждого по способностям.

– А кто определит эти способности? Он сам? А если он искренне убежден, что не может? Кто-то ведь должен помочь ему поверить в себя, в свои силы?

– Школа, наверное.

– Может, и школа. Только не такая, как теперь. Или какая-либо вторая ступень школы, где будут одни подростки, или юноши, или уже парни. Школа мужества. И будет всеобщая повинность, как сейчас воинская. И непременно должна быть дисциплина, чтобы каждый осознал ее необходимость в жизни. Заставить человека поверить в себя – это и при коммунизме часто будет связано с ломкой характера.

– Любопытно.

– Все атрибуты армии. Только что вместо автоматов, может, луки со стрелами да гантели, эспандеры всякие…

На столе глухо загудел телефон. Андреев взял трубку, послушал в задумчивости и зажал микрофон рукой:

– Прапорщика Соловьева просят. Из милиции.

– Так позовите.

– Он три часа как уехал. В милицию…

– Вот тебе и – домой, – сказал Демин.

– Найдется. Не иголка.

– Рабочий в порту на час опоздает – по всему городу ищут, а тут пограничник целых три часа неизвестно где.

Демин повернулся и крикнул в полураскрытую дверь дежурного по КПП:

– Где прапорщик Соловьев?

– В милиции, товарищ полковник. С разрешения товарища подполковника я ему машину давал. – Дежурный аккуратно отогнул рукав, посмотрел на часы. – Три часа и семнадцать минут назад.

– Шофера сюда!

Шофер дежурного газика рядовой Евстигнеев, важно медлительный, как все шоферы, смотрел на офицеров наивно-удивленными глазами и вертел в руках какую-то мелкую деталь.

– Вы ездили с прапорщиком Соловьевым?

– Так точно.

– Куда вы его отвезли?

– В милицию, товарищ полковник.

– До самых дверей?

– Никак нет. Он на углу сошел, велел обратно ехать.

Офицеры переглянулись.

– Не верю. Кто другой, только не Соловьев.

– А ну, поехали, – сказал Демин и решительно пошел к двери.

Они мчались по ночным улицам, не слыша шума мотора: ветер выл и скрипел во всех щелях, как сотни тормозящих поездов. На набережной, там, где к ней спускался тенистый бульвар, машина остановилась.

– Вот здесь. Он туда пошел, вверх, по правой стороне.

Демин прошел несколько вдоль темных спящих окон и остановился, поняв бесцельность такого поиска. Вернулся в машину, посидел в задумчивости.

– Тут девушка одна есть, – сказал Евстигнеев.

– Девушек много.

– Для товарища прапорщика Соловьева – одна.

– Откуда тебе известно?

– Он говорил про нее. Головкин знает, где она живет.

Таможенного инспектора Головкина Демин нашел на «Тритоне» – оформлял отход судна.

– Ясно, у нее, – сказал он, узнав, в чем дело. – От такой девушки я бы тоже не ушел.

Демин покачал головой.

– Ему надо быть на службе.

– Сейчас?

– На этом же «Тритоне». Пришлось других посылать.

– Я с вами, – решительно сказал Головкин.