Владимир Рыбин – Иду на перехват (страница 48)

Перед ним стояла подруга Веры Нина Корниенко, насмешливо улыбалась. Когда-то они дружили, когда-то ходили в кино, сидели там, прижавшись плечами. Бабы говорили, что они, как два сапога, – всегда вместе. Но, как видно, не всякие два сапога – пара. Как-то Нина увидела его с другой – и с тех пор в кино вместе они уже не ходили.

– А, баба Нина! – мстительно сказал Гошка.

Нина была на два месяца старше. Прежде на это прозвище она обижалась, а теперь только засмеялась снисходительно.

– Мне кажется, что разница в возрасте увеличивается – такой ты беспомощный. На месте Верки я б тебе устроила веселую жизнь.

– Я зарабатываю столько, что тебе и не снилось. Дай бог, загашник.

– Твоего загашника на передачи не хватит.

– Придержи язык!

Нина расхохоталась.

– Вот если бы ты на себя так прикрикнул, может бы, одумался?

– Не беспокойся, не пропадем.

– Это пусть Верка беспокоится. Жалко ее, дуреху.

– Погоди, скоро у меня все будет.

– Все или ничего? Узнаю старые песенки.

– Дело беспроигрышное…

В фойе выбежала Вера, как всегда сияющая при виде братика. Гошка отвел ее в сторону, сказал, что очень любит, но будет любить еще больше, если она сегодня уйдет ночевать к Нинке или еще к кому-нибудь и придет домой не раньше чем завтра после работы. Но, всегда такая сговорчивая, Вера вдруг заупрямилась.

– Пограничник твой придет, да? – догадался он.

Вера кивнула и расплакалась. В другой раз Гошка все бы для нее сделал, потому что с детства не мог видеть, как сестра плачет. Но теперь у него не было выхода. И он повысил голос; заговорил раздраженно, что не ожидал такого предательства от родной сестры, от разлюбезного Верунчика, которую так хвалил всем своим друзьям. И вот – благодарность!

Ему самому верилось в искренность своего гнева. А она смотрела на него круглыми глазами, словно впервые видела.

– Почему ты на меня кричишь?

– Как не кричать, когда ты такая.

– Какая?

– Такая… – На язык навертывались только грубые слова из уличного обихода. Как ни зол был Гошка, но произнести их не мог. Вера для него была все-таки лучиком, пусть не путеводным, но единственным. Он еще не понимал, что только этот лучик сохраняет в нем надежду на будущее. Он не понимал этого, но чувствовал, что не может, не должен сам погасить его одним из тех знакомых и обыденных, но слишком жестоких для нее слов.

– Зачем тебе это? – спросила она обессиленно.

– Может, у меня вся жизнь пойдет иначе.

– Ты… полюбил?

Ослепленной, ей верилось, что это счастье приходит к каждому.

– Да, – обрадовался он своевременной подсказке. – Есть одна… идея.

– Разве я помешаю?

– Думаешь, все такие, как ты?

– Не обижай ее…

Многие говорили Вере, что она не похожа на других девушек, что большинство – не таких строгих правил. Она не позволяла себе быть иной, но уже соглашалась, что нельзя судить всех одинаково.

– Ладно, – вздохнула Вера. – Если он придет, скажи, что это ты упросил меня. Не обманывай. Обещаешь?

– Конечно.

Гошка похлопал ее по плечу и выскочил за дверь, ни на кого не глядя, опасаясь встретиться глазами с Ниной.

Вбежав домой, он выдвинул стол на середину Вериной комнаты, накинул белую скатерть, чтобы все чин чином, вынул бутылки, поставил, на керосинку кастрюлю с картошкой, нарезал колбасы. Когда кончил, было уже пора идти на морвокзал.

Греки стояли возле пивного ларька и походили на обычную компанию «соображающих» портовых работяг. Но если те в своей целеустремленности никого и ничего вокруг не видят, то Кастикос был зорок, как вахтенный матрос, еще издали завидел Гошку и пошел к нему, широко разводя руками в приветствии.

– Это Франгистас, – сказал, показывая на худосочного грека, чем-то напоминавшего Дрына. – Это Доктопулос, знакомый.

Гошка вел Доктопулоса, как лучшего друга, обняв за плечо, и все говорил о своей любимой улице, расхваливал город и порт, забыв, что грек почти не понимает по-русски. Кастикос и Франгистас шли позади, согнувшись, засунув руки в карманы, и Гошка, оглядываясь, с удовольствием отмечал, что они совсем неподозрительны, похожи на обычных подгулявших моряков, возвращавшихся на свое судно.

Дома Кастикос проворно обежал квартиру, оглядел все – от Вериного столика под зеркалом до кухонных кастрюль, как-то походя вынул и поставил на стол пузатую бутылку с длинным горлышком.

– Коньяк, презент.

И снова пошел от окна к окну, оглядывая стены, двери с таким видом, словно собирался здесь жить.

Гошке надоело ждать, когда он остановится, постучал вилкой по звонкому горлышку бутылки.

– Прошу дорогих гостей. Чем бог послал.

– О, бог, бог! – обрадованно закивал Франгистас, и сразу пододвинул стул, и ловко подцепил длинным пальцем несколько ломтей колбасы.

Света не зажигали. Гошка стоял у окна, вытянув шею, смотрел поверх белых занавесок. За заливом над цементными заводами стлался розовый дым. Бухта была черной и шершавой от волн. С гор клочьями ваты сваливались ошметки туч. Там, у заводов, багрово сверкали стекла отраженным закатным солнцем. Гошка зажмурился, медленно повернулся от окна, спросил:

– Когда вы… уходите?

– Утром, – быстро ответил Кастикос.

– Точно узнал?

– Точно, точно.

Он открыл глаза и удивился странной освещенности комнаты. Дым сигарет, стлавшийся над столом, был коричневым. Кастикос с темным фиолетовым лицом стоял в рост, раздвигал тарелки.

– Бизнес, – сказал он и начал выкладывать на стол какие-то тряпки. – В Греции это – бизнес, здесь – нет.

– Да ладно тебе! – Только что собиравшийся говорить о том же Гошка почему-то вдруг сердито отмахнулся: – Греция, Греция. Что в твоей Греции?

– Море, яхта, девочка… А песня! – Кастикос вытянул толстые губы, чмокнул и расплылся в улыбке.

– Подумаешь! Вот у нас – песня! Зыкина приезжала. Как выйдет вся в серебре, а другой раз – вся в золоте да ка-ак крикнет – все лежат.

– В Греция тоже.

– Чего тоже?

– Все будет. Надо хотеть.

– С тобой захочешь! Небось обдерешь за услугу.

– Ноу-ноу! – Кастикос энергично замотал головой. – Нет деньги. Дружба. Понимай? Мы будем други. Ты – бизнес, я – бизнес, вместе – богатость Греция.

– Для меня дружба – первое дело, – обрадовался Гошка. – Понимаешь? – он поморщился, вспомнив, что валюта, которую собирается прихватить с собой, не вся его. Чтобы проглотить застрявшую в горле тоску, хлебнул из стакана. И подумал, что только по дружбе, без платы, – дело ненадежное. – Вот ты, – сказал, ткнув пальцем в Доктопулоса, – получишь двести, а вы оба – по сотняге. Дайте-ка ваши пропуска!

– Зачем? – насторожился Кастикос.

– Туго ты, брат, соображаешь. В нашем деле это снижает проценты, заруби на своем длинном носу.

– Соображать – твой дело. Ты – рисковать.

– А ты не рискуешь?

– Я ухожу, ты – остаешься.