Владимир Рябов – Русская фольклорная демонология (страница 47)

Еще одна черта, показывающая «инакость» того пространства, в котором находятся проклятые и заблудившиеся, — это его ассоциации с миром мертвых. В сибирской быличке девочку уводит в лес ее покойный отец, и вместо ожидаемой лесной избушки она оказывается как будто в квартире, где «все простынями белыми затянуто»[2215]. Иногда проклятых постигает скоропостижная смерть[2216], после которой проклятый становится «ходячим покойником»[2217] (см. главу «Покойник»). Смерть проклятых может оказаться и мнимой: на самом деле хоронят не их, а осиновые чурбаны, которым только приданы очертания людей, в то время как сами проклятые похищены нечистой силой. В быличке из Вологодской губернии дьявол похитил таким способом двоих крестьян и унес в один из «дворцов сатаны, где и поныне живут»[2218]. В другой истории священник оказывается в жилище нечистой силы и обнаруживает там будто бы похороненную накануне девочку[2219]. В итоге происходит многомерное смешение представлений о проклятых, заблудившихся, похищенных нечистой силой и мертвецах: последствием проклятия может стать смерть, в ином мире заблудившиеся встречают мертвецов, смерть в результате проклятия оказывается мнимой — на самом деле человек был похищен нечистой силой. Кроме того, в более широком мифопоэтическом контексте места, где оказываются похищенные, лес[2220] и вода[2221]^, [2222] — это пространства, которые традиционно связаны со смертью, мертвецами и «тем светом».

Проклятия родителями своих детей хотя и редки, но бывают. Разозленные родители обыкновенно говорят: «Провалиться бы тебе сквозь землю», «Чёрт бы тебя побрал», «Унесло бы тебя» и т. д. Одна мать прокляла свою небольшую дочь. Дочь захворала и на другой день померла. Через несколько времени священнику, хоронившему эту девочку, пришлось куда-то ехать. Только он выехал в поле, где расходятся две дороги, как увидал человека, который просил к себе священника окрестить [в] лес; а в лесу стоит хорошая изба. Вошли в избу, там, на печке сидит похороненная недавно девочка. Священник удивился и спрашивает: «Как же ты сюда попала, ведь мы тебя похоронили?» — Нет, вы не меня закопали в землю, а осиновый чурбан, а я вот теперь здесь живу: меня мамка прокляла»[2223].

В каком-то смысле «незаземленность» похищенных стремится к бестелесности мертвецов — по крайней мере, в нашем, человеческом мире. Бестелесность похищенных «рифмуется» с их невидимостью, соответственно, и с невозможностью обнаружить их без специальных действий.

Долго, долго водит лесовой; иногда лет семь. И если он увел вследствие проклятия, то тогда только возвращает ребенка родителям, как окончится срок проклятия и при известных характерных обстоятельствах. Раз в полдень мать прокляла дочь; через это проклятие дочь ее сделалась невидимкой и семь лет странствовала с лешим. Мать между тем усердно молилась Богу о возвращении дочери и клала относы лесовым. Родители уже совсем потеряли надежду найти дочь. Раз они были в кабаке. Отец предлагал матери выпить стакан водки, а она все отказывалась и с сердца выплеснула водку через плечо — прямо в глаза своей дочери, которая невидимо была в кабаке и терлась вместе с лешим подле своих родителей. Тотчас же дочь перестала быть невидимкой и появилась пред глазами удивленных и обрадованных родителей[2224].

Нечеловечность иного мира также можно продемонстрировать через его сближение с миром животных. Согласно свидетельству из Вологодской губернии, леший способен обращать похищенных в зверей. В ярославской быличке проклятый родителями парень становится оборотнем и бегает «в песьей шкуре» семь лет по лесу[2225]. В нижегородских поверьях проклятые покрыты шерстью[2226]. Нагота, немота и дикость, нелюдимость, страх перед людьми часто характерны для найденного человека (возвратившаяся домой проклятая девушка «косматая», «смотрит зверем»[2227]), что тоже можно расценить как сближение с животными.

Часто пространство, в котором оказывается похищенный нечистой силой человек, неоднородно, как бы двоится: с одной стороны, оно представлено полностью недоступным для обычного человека демоническим «иным миром» (подводное «гнездо» или «царство», нора, подполье), а с другой — пограничной, «ничьей» или «общей» территорией, где могут одновременно присутствовать и полудемоны-проклятые, и люди. Эта пограничная территория чаще всего представлена как периферия «нормального», «правильного», человеческого мира: дом, в котором не соблюдают нормы поведения[2228], нежилой дом[2229], заброшенный кабак[2230], лесная избушка, зимовье промысловика на острове. В быличке из Владимирской губернии женщина попадает в подводное «гнездо шутовок», где шутовки живут «артелью», но одновременно она вместе с ними ходит по ночам в избы людей. Однако и эти человеческие жилища не вполне нормальны: там не соблюдают нормы поведения, садятся за стол не молясь, смеются за едой и т. д. Другой пример пограничного пространства — лесная избушка, где свекор обнаруживает проклятого зятя. Проклятый не может пойти за свекром к людям, да и в избушке оказывается лишь на время: после встречи он уходит в лес и скрывается в норе, куда человек за ним последовать тоже не может[2231]. Таким местом встречи оказывается и нежилой дом, где солдат-ночлежник видит проклятых детей, которые после полуночи бесследно исчезают в подполье или чулане[2232]. В тексте из Архангельской губернии, имеющем выраженные сказочные черты, промысловик поначалу встречает проклятую девушку в уединенном зимовье на одном из островов Груманта (ныне — Шпицберген), а затем бросается в воду и находит ее уже «в подводном царстве», в замужестве у нечистого[2233]. Это представление о неоднородности иного мира, который как бы разделен на два сектора и имеет «представительство» в мире людей, реализуется и в многочленных быличках о людях, похищенных лешим и вернувшихся обратно. Часто леший оставляет свою жертву именно на «периферии», которая, с одной стороны, уже принадлежит человеческому пространству, а с другой — отчетливо ассоциируется с иным миром. Такими местами могут быть верхушка дерева, сарай, яма, образованная вывороченными корнями поваленного дерева, и т. п.

Жил старик со старушкою, и был у них сын, которого мать прокляла еще во чреве. Сын вырос большой, и отец женил его; вскоре после того пропал он без вести. Искали его, молебствовали об нем, а пропащий не находился. В одном дремучем лесу стояла сторожка; зашел туда ночевать старичок нищий и улегся на печке. Спустя немного слышится ему, что приехал к тому месту незнакомый человек, слез с коня, вступил в сторожку и всю ночь молился да приговаривал: «Бог суди мою матушку — за что меня прокляла во чреве!» Утром пришел нищий в деревню и прямо попал к старику со старухой на двор. «Что, дедушка, — спрашивает его старуха, — ты человек мирской, завсегда ходишь по миру, не слыхал ли чего про нашего пропащего сынка? Ищем его, молимся о нем, а все не находится». Нищий и рассказал ей, что ему в ночи почудилось: «Не ваш ли это сынок?»

К вечеру собрался старик, отправился в лес и спрятался в сторожке за печкою. Вот приехал ночью молодец, молится Богу да причитывает: «Бог суди мою матушку — за что меня прокляла во чреве!» Старик узнал сына, выскочил из-за печки и говорит: «Ах, сынок! Насилу тебя сыскал; уж теперь от тебя не отстану!» «Иди за мной!» — отвечает сын, вышел из сторожки, сел на коня и поехал; а отец вслед за ним идет. Приехал молодец к проруби и прямо туда с конем — так и пропал! Старик постоял-постоял возле проруби, вернулся домой и сказывает жене: «Сына-то сыскал, да выручить трудно: ведь он в воде живет!» На другую ночь пошла в лес старуха и тоже ничего доброго не сделала; а на третью ночь отправилась молодая жена выручать своего мужа, добралась до места, вошла в сторожку и легла за печку.

Приезжает молодец, молится и причитывает: «Бог суди мою матушку — за что меня прокляла во чреве!» Молодуха выскочила: «Друг мой сердечный, закон неразлучный! Теперь я от тебя не отстану!» «Иди за мной!» — отвечал муж и привел ее к проруби. «Ты в воду, и я за тобой!» — говорит жена. «Коли так, сними с себя крест». Она сняла крест, бух в прорубь — и очутилась в больших палатах. Сидит там сатана на стуле; увидал молодуху и спрашивает ее мужа: «Кого привел?» — «Это мой закон!» — «Ну, коли это твой закон, так ступай с ним вон отсюдова! Закона нельзя разлучать». Вот так-то выручила жена мужа и вывела его от чертей на вольный свет[2234].

Представление о промежуточном положении проклятого специфически отражено в псковской быличке. Одна женщина прокляла своего ребенка, и он тут же скрылся из глаз, однако мать продолжала слышать его голос. Женщина обратилась к священнику, чтобы вернуть сына, однако священник не смог помочь и рекомендовал матери проклясть ребенка «совсем, достатку, чтобы не слышать его голоса»[2235]. В этом рассказе пограничному пространству, в котором находится проклятый, аналогично его частичное присутствие в мире людей: он уже невидим, но еще слышен (представление о том, что проклятые невидимы, но их можно услышать, отражены и в других фольклорных текстах[2236]). Окончательное проклятие мальчика приведет к тому, что он полностью переместится в иной мир, где его будет уже «не видно, не слышно».