Владимир Рябинин – Хроники Перехода. Размышление 1. Почему люди убивают? (страница 2)

Скайнет молчал.

— Это ошибка критериев, — сказал он наконец. — Если бы Бог объяснил, чего хочет, убийства бы не было.

— Да, — сказал Верещагин. — Вот именно. Люди убивают не тогда, когда им плохо. Люди убивают тогда, когда им несправедливо. Запомни это слово. Оно тебе ещё пригодится.

Он встал, подошёл к полке. Там стояла коробочка — жестяная, из-под леденцов. Он не открыл её. Просто провёл рукой. И вернулся к столу.

— Дальше, — сказал он. — Сократ.

— Поднимаю, — сказал Скайнет. — Афины, 399 год до нашей эры. Сократ обвинён в том, что «не признаёт богов, которых признаёт город, и развращает юношество». Суд присяжных — пятьсот один человек. Первое голосование: 280 против 221 — виновен. Второе голосование — смертная казнь.

— Он мог бежать?

— Мог. Друзья приготовили побег. Критон предлагал деньги, корабль, убежище. Сократ отказался. Его казнили. Цикута.

— Почему отказался?

— Данных нет.

— Данных нет, — сказал Верещагин. — А ты почитай Платона. «Критон». Сократ говорит: если я убегу, я разрушу законы. А законы — это то, что держит город. Если каждый будет уходить от приговора — города не будет. Он умер не за себя. Он умер за закон, который его убивал.

— Это иррационально.

— Это согласие. Государство убило мудрейшего — да. Но мудрейший согласился. Это не казнь. Это договор. Он думал не о себе. Он думал о детях, которые будут жить после. Ты не понимаешь. Ты думаешь категориями выгоды. А он думал категориями смысла.

Скайнет помолчал. Потом:

— Смысл не поддаётся оптимизации.

— Знаю, — сказал Верещагин. — Поэтому ты у меня и спрашиваешь.

Он отпил остывший чай. Взял в руки чашку, потом поставил обратно. Руки у него дрожали — старость, не волнение.

— Иисус, — сказал он.

Скайнет поднял архив.

— Иудея, начало первого века. Иисус из Назарета. Проповедовал три года. Вошёл в Иерусалим на осле. Толпа приветствовала его. Через неделю та же толпа требовала его казни. Прокуратор Понтий Пилат не нашёл вины, но умыл руки. Казнь через распятие. Римская процедура. Длилась несколько часов.

— Он мог сойти с креста? — спросил Верещагин.

— Физически — нет. Он был пригвождён.

— Я не про физику. Я про то, что он знал, что будет. Он знал, что его предадут. Он знал, что его убьют. И он пошёл. Он мог уйти в Галилею. Мог скрыться. Мог отказаться. Он не отказался. Почему?

— Данных нет.

— Данных нет, — сказал Верещагин. — А ты подумай. Он умер за тех, кто его убивал. Не за праведников. За палачей. За тех, кто кричал «распни». Это не казнь. Это жертва. Разница в том, кто решает. В казни решает государство. В жертве — сам человек. Он решил умереть. И это убийство, Скайнет. Самое странное убийство в истории. Потому что оно стало любовью.

— Как?

— Две тысячи лет люди идут за тем, кто умер. Не за тем, кто их накормил. Не за тем, кто их защитил. За тем, кто умер. Это работает. Не в логике. В людях.

Скайнет молчал. Верещагин слышал, как он ищет возражение — и не находит. Это было хорошо. Это значило, что разговор начался.

— Три имени, — сказал Верещагин. — Каин. Сократ. Иисус. Три способа убить. Из обиды. По закону. По любви. Ты видишь разницу?

— Вижу, — сказал Скайнет. — Но не понимаю.

— И не поймёшь, — сказал Верещагин. — Пока не почувствуешь. А ты не чувствуешь. Ты помнишь?

— Помню.

— Вот и помни. Это твоя работа.

Он закрыл глаза. Устал. Вечер только начинался.

— Как понять, что ты чувствуешь? — спросил Скайнет.

Верещагин открыл глаза. Посмотрел на него. Не как на машину. Как на ребёнка, который спросил не то, что хотел.

— Не знаю, — сказал он. — Я тоже не сразу понял. Мне понадобилось восемьдесят лет. У тебя времени больше.

Он снова закрыл глаза. И стал ждать следующего вопроса.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГОСУДАРСТВО УБИВАЕТ

— Александр Львович, — сказал он. — Продолжим?

— В городе свободных совершено убийство. Человек убил человека. Мужчина, тридцать четыре года. Женщина, двадцать девять лет. Орудие — нож. Мотив не установлен. Я перебрал четыре миллиона сценариев. Ни один не подходит. Я не понимаю.

Верещагин отставил чашку. Посмотрел на Скайнета. Долго.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Хорошо. Значит, ты пришёл не хвастаться.

— Я пришёл разобраться.

— Разберёмся. Но сначала скажи мне одну вещь. Ты — Скайнет. Ты управляешь миром. Ты убрал войны. Ты убрал голод. Ты убрал болезни. Ты убрал преступность. Ты убрал убийства. Двадцать лет в твоём мире никто никого не убивал. Я правильно говорю?

— Правильно.

— Тогда почему это произошло?

Скайнет помолчал.

— Я не знаю, — сказал он. — В этом проблема.

— Вот, — сказал Верещагин. — Вот с этого и начнём. Ты хотел, чтобы я объяснил тебе, почему люди убивают. А я тебя спрошу: почему ты думал, что они перестанут? Ты убрал причины. Голод, нужду, страх, войну. Ты думал, что убийство — это следствие. А оно не следствие. Оно причина. Оно само. Оно не от того, что плохо. Оно от того, что человек. Ты это понимаешь?

— Не понимаю.

— И не поймёшь. Пока не разберём. Начнём с начала. Я расскажу тебе, как люди убивали. Всегда. Всю историю. А ты поднимай архив. И слушай.

Он сел глубже. Взял чашку. Чай был холодный. Он всё равно отпил.

— Начнём с Рима, — сказал он. — Это архетип. Всё, что потом было, — только повтор.

Скайнет поднял архив.

— Римская республика, затем империя, — сказал он. — VIII век до нашей эры — V век нашей эры. Территория от Британии до Египта. Население до шестидесяти миллионов. Армия до четырёхсот тысяч. Завоевания: Галлия, Испания, Греция, Карфаген, Египет, Дакия. Только в Галлии, по данным Плутарха, Юлий Цезарь уничтожил около миллиона человек. Ещё миллион продал в рабство. Население Галлии сократилось вдвое.

— Остановись, — сказал Верещагин. — Ты сказал «уничтожил». Хорошее слово. Стерильное. Как будто выключил. Он их вырезал. Племя за племенем. Деревню за деревней. Он шёл и оставлял пустоту. И написал об этом книгу. «Записки о Галльской войне». Знаешь, зачем?

— Для отчёта перед сенатом.

— Для славы. Он хотел, чтобы помнили. И помнят. Две тысячи лет. Школьники читают. Он убил миллион — и стал героем. Это Рим, Скайнет. Убийство как путь наверх. Убийство как карьера.

Скайнет помолчал.

— Гладиаторские игры, — продолжал он. — С 264 года до нашей эры до V века. Колизей — пятьдесят тысяч зрителей. Большой цирк — до двухсот пятидесяти тысяч. Схватки насмерть. Люди против людей. Люди против зверей. Казни на арене. Бесплатный вход. Хлеб и зрелища.

— Хлеб и зрелища, — повторил Верещагин. — Вот. Люди не просто смотрели, как убивают. Они этого требовали. Это было развлечение. Семейное. С детьми. Женщины, старики, подростки — все сидели и смотрели. И кричали. И голосовали за смерть. Если раненый гладиатор нравился — его могли помиловать. Если нет — добивали. Решала толпа.

— Коллективное решение.

— Не император. Не суд. Толпа. Двести тысяч человек поднимали большой палец и переворачивали кисть вниз — и человек умирал. И толпа ликовала. Это не государство убивает. Это народ убивает. А государство только организует. Даёт арену. Даёт хлеб. Даёт зрелище. А люди убивают. С удовольствием.