Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 117)
Тень великого писателя продолжает ожидать исследователя, способного уразуметь и оценить его творения. Но этот грядущий критик должен быть свободен от шор устарелых левоинтеллигентских взглядов. Синявский, к сожалению, до этой роли явно не дорос…
Осквернители:
«Любовь и эротика в русской литературе XX века», том 41
(Берн – Берлин – Франкфурт-на-Майне – Нью-Йорк – Вена, 1989)
Все мы читали «Горе от ума»; многие критики писали о комедии Грибоедова; наши большие писатели – Пушкин, Гончаров, Достоевский – о ней высказывались. Но русские – народ глупый; просвещение и поучение приходят к нам всегда с Запада!
Вот мы все думали, будто Чацкий влюблен в Софью; а теперь Жан Бонамур (не знаем, откуда он родом? не из Бордо ли уж?) нам авторитетно разъясняет, что он влюблен… в Молчалина!
Тем более поразительно, что нам-то Молчалин до сих пор представлялся довольно жалкой подхалимистой рептилией; но французский ученый разглядел, с галльским острым смыслом, его положительные качества: умение идти к раз поставленной себе цели, руководствуясь трезвым политическим расчетом, безо всякой там славянской мечтательности.
Вообще же не будем удивляться: для приверженцев однополой любви (а книга, как мы увидим, представляет собою бастион их вкусов и взглядов), любовь между мужчиной и женщиной есть нечто отталкивающее, чуть ли не греховное. Особенно же их раздражает, если подобные чувства выходят за рамки скотного двора, приобретают оттенок чего-то духовного и возвышенного, не дай Бог даже поэтического! Тут же эти господа не стесняются и не лезут в карман за хлесткими разоблачениями нашего лицемерия и притворства. В самом деле: ну разве такое бывает! То, что они презрительно именуют гетеросексуальностью, есть ведь в их глазах курьезный клинический случай.
Зато они с пылким энтузиазмом поднимают на щит извращенца М. Кузмина, гомосексуальному опыту и соответствующей философии которого в сборнике посвящены две статьи, К. Харера и Ф. Шиндлера. Бесспорно, однако, что Кузмин является редчайшим исключением в области российской словесности, и что в таковой иных стран содомские страсти отражены куда гуще, в соответствии с реальной жизнью. Впрочем, это-то и бесит объединившихся вокруг «Slavica Helvetica» авторов.
Ева Берар-Заржицкая пытается принизить русских женщин обвинением в лесбиянстве, исходя из того конкретного обстоятельства, что они, – отнюдь не по своей вине! – бывали силою событий периодически надолго разлучаемы с мужьями, из-за гражданской и нескольких внешних войн. И что же? Получается покушение с негодными средствами! Никаких данных польской исследовательнице подыскать не удалось. Кроме сведений об извращениях в концлагерях, в среде уголовниц. Но где же и когда преступный мир отличался добродетелью? И как же можно по нему судить об обществе в целом?
Большинство представленных здесь работ выражает старое и зловредное противопоставление западной и восточной культуры. Зачем русским не свойственны либертинаж[568] и gauloiserie[569]? Зачем их развитие миновало расцветшие в Европе порнографию и эротику?
В поисках виновного составители обрушиваются на православную Церковь, традиции, национальный характер.
Но, между прочим, и западные христианские Церкви, как и государственные учреждения, и народные традиции, до совсем недавних времен строго осуждали разврат вообще, а противоестественный – наипаче! В частности, за педерастию полагалось сожжение на костре…
Пускают участники сборника в ход и иные приемы, тоже отнюдь не новые. Выкапываются свидетельства иностранцев о допетровской России, из коих мы узнаем, что любую русскую женщину можно иметь за очень дешевую цену.
Нет нужды опровергать явную ложь, то же самое неблагожелательные иностранцы неизменно говорят о женщинах любой страны, куда попадают. От русских старых эмигрантов (особенно от не шибко культурных) мы не раз слышали такие именно отзывы о француженках, немках, англичанках.
Курьезно, откуда эти путешественники берут слухи о наличии будто бы в России общих бань для двух полов? Сколько нам известно, такой обычай существует, в пределах Европы, только в Финляндии (где нельзя сказать, чтобы нравы были очень распущенные…). Русские же, вплоть до наших дней, и тем более в прежние годы, когда с такими явлениями сталкиваются, изумляются и даже возмущаются.
Некоторые работы, здесь же, предлагают нам ядовитый разбор подсоветской литературы, которая того, конечно, и заслуживает. Жаль лишь, что эти издевательства часто превращаются в глумление не над режимом, а над страною и народом.
Многие участники сборника употребляют сугубо научный язык, доходя до почти комического педантизма; читать их произведения порою нестерпимо скучно. И всегда – противно! Более того, от посредственной и в сущности ничтожной книжки отчетливо пахнет серой; в ней ощущается дыхание Сатаны. Прославление чуждых природе пороков всегда ведь было исторически связано с поклонением нечистой силе…
Во всяком случае, как бы мужеложники и лесбиянки ни воспевали свои уродливые склонности, для нормальных людей, составляющих огромное большинство человечества, они все останутся либо личностями, пораженными позорным недугом, либо искателями худших форм разврата.
Возникновение болезни эйдс, вероятно, сильно сократит их число; и уже привело к гораздо более, чем прежде, враждебному к ним отношению широкой публики. Вспышки их пропаганды, в сферу каковой входит разобранная нами книжка, составляют, скорее всего, вспышки угасающего огня.
Затмение солнца
Само по себе, казалось бы, очень похвально, если русский эмигрантский писатель, пишущий преимущественно по-французски, выпускает в свет биографию святого и равноапостольного киевского князя, просветителя нашей земли. Но некоторые сомнения внушает нам уже самое название роскошно изданной книги Владимира Волкова: «Vladimir, le soleil rouge» (Париж, 1981). Традиционный и общепринятый, а главное точный и правильный перевод прозвища «Красное Солнышко» есть «Beau Soleil», что мы и находим во всех французских курсах истории России.
В самом деле, красный на старорусском языке означало ведь «прекрасный». Красна девица не есть «алая» или «пурпурная» девушка, девушка с розовыми щеками или в платье из кумача: нет, это выражение значит девица-краса, или, на более современный лад, «прелестная, очаровательная девушка»; равно как и Красная площадь была «красивая» площадь, а не, скажем, мощеная кирпичом или гранитом. Имя нашему национальному герою, о котором Волков справедливо отмечает, что он – наш король Артур и наш Карл Великий, было, без сомнения, дано сперва дружиной и затем принято народом как раз в смысле «могучий и великодушный государь, проливающий на всех милости, подобно солнцу». Аналогия же с красным по цвету солнцем тут особенно неуместна, поскольку солнце красным бывает зимой, когда оно, именно, и не греет!
Конечно, важно не название, а суть: передача и оценка исторических событий. Тут тоже возникает известное разочарование: автор почти всюду не говорит ни наивным, но пленительным языком летописей (хотя на них и базируемся в своем рассказе), ни серьезным деловым языком историка.
Вместо того, он избрал себе какой-то игривый, иронический слог a la Voltaire (впрочем, без очарования этого талантливого стилиста), словно бы он трактовал о готтентотах, на коих смотрит свысока… А ведь смешного ничего нету в нравах иной, пусть нам и не всегда понятной эпохи; и наша будет наверняка потомкам забавна своим языком и мышлением!
Утомляет несколько и эрудиция автора (похоже, не столь уж и глубокая; но все время нам назойливо показываемая): он на каждом шагу цитирует то Пушкина, то Достоевского, то Льва Толстого, то даже Бердяева или С. Булгакова, и часто безо всякой нужды (когда же А. К. Толстого или былины, то это, по крайней мере, более или менее кстати).
Русскому читателю эти 400 страниц (с иллюстрациями, примечаниями и библиографией) дают довольно мало: даже средний интеллигент, нормально, все это знает. Французам, вероятно, содержание будет ново: но во вполне ли подходящем тоне оно подано?
В остальном, направление автора надо признать благонамеренным: он крепко ругает большевиков, противопоставляя Владимира Святославича Владимиру Ильичу, как Владимира Святого Владимиру Окаянному; указывает заслуги Рюрикова рода в создании объединенного и централизованного государства и, главное, важность и положительный характер принятия Русью православия.
Как мы сказали выше, повествование в основном построено на летописях; то, что приводится из свидетельств арабских историков или скандинавских саг, – второстепенно и частью сомнительно. Если бы этот элемент исключить, ничего бы в книге существенно не изменилось.
Остается вопрос, насколько автор сумел проникнуть в дух, чувства и мысли своего героя? И здесь, по правде говоря, у нас создается неуверенность: могучие страсти далекой, но родной нам страны, выросшие из почвы нашей своеобразной и ни с чем не сходной отчизны, переложенные не только на язык, но и на понятия современной буржуазной Франции, мельчают и бледнеют…