Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 113)
Ничего себе сравнение! Солженицын, оказывается, похож на Ленина! Разве что – масштабом, полагаем мы. Противопоставление же его Вигдоровой, – и вовсе вымученное. О ней, кстати, Эткинд трактует со странными умолчаниями, не называя лучших ее книг, как «Черниговка» и оставляя нас в неизвестности, почему же ее биографию, написанную Л. Чуковской, нельзя опубликовать за рубежом, – если уж в СССР тому противится цензура.
Что до самого суда над Бродским, тут двух мнений быть не может: он был безобразной комедией и явным беззаконием. В отличие от Эткинда, который осуждает только применение указа о тунеядцах к интеллигенции, мы считаем, что преследовать и наказывать можно только за преступления, а не за бедность, безработность или отсутствие положения в обществе.
Надо констатировать, что у Эткинда налицо курьезная манера хвалить своих кумиров и протеже; часто он их делает, в наших глазах, как раз малопривлекательными. Вот, к примеру, что он восторженно сообщает о Пастернаке: «Автор революционных поэм ("Девятьсот пятый год" и "Лейтенант Шмидт"), даже панегирика Ленину ("Высокая болезнь")». Вроде бы гордиться тут нечем!
Бродского же он в таких выражениях противополагает одному из его гонителей, А. Прокофьеву[532], в те годы председателя Союза Писателей: «Ненависть Александра Прокофьева к Иосифу Бродскому совершенно понятна – могло ли быть иначе? Деревенский парень, рыбак, – против городского интеллигента; малограмотный, хотя и одаренный мужик – против рафинированного эстета, выросшего на английских метафизических поэтах; русский, до кончика ногтей русский балагур – против еврея, да еще к тому же еврея-космополита, бесконечно далекого от деревенских народно-песенных мелодий».
Почитаешь, – и невольно начинаешь сочувствовать Прокофьеву, а не Бродскому! Хотя в качестве советского чиновника от литературы, роль первого по отношению ко второму и являлась, бесспорно, некрасивой.
Немного противно тоже, когда в союзники себе Эткинд привлекает «известного французского поэта, давнего члена компартии Франции Шарля Добжинского». Признаемся, – о таковом поэте не слыхали; но, что бы там ни было, – а от таких лучше подальше!
Недоумение вызывает ссылка автора книжки на мультанский процесс. Село, жителей которого в 1892 году обвиняли в совершении человеческой жертвы, называлось не Мультан, а Мултан.
А. Опульский, «Вокруг имени Льва Толстого» (Сан-Франциско, 1981)
Вокруг этого имени в эмиграции периодически вспыхивают горячие споры. Так и я, не будучи специалистом по Толстому, был однажды втянут в полемику о нем с Л. Пожарским. Поэтому не приходится сомневаться в актуальности разбираемой книги.
Она, впрочем, в принципе посвящена не столько самому Толстому, его взглядам и художественным приемам, сколько описанию состояния исследовательской о нем работы в СССР. Каковую задачу живые и интересные очерки Опульского[533] (частично появлявшиеся уже в различных зарубежных журналах, – «Грани», «Новый Журнал») выполняет блестящим образом.
Иногда, однако, автор выходит за пределы вопроса и касается непосредственно личности и творчества Льва Николаевича. Например, он решительно – и справедливо! – берет под защиту его жену, Софью Андреевну: «Неужели нам, слишком хорошо знающим, что произошло с Россией через какие-нибудь семь лет после смерти Толстого, следует славословить его ошибки и порочить память той, которая, несмотря на свою любовь к мужу, не пошла за ним, когда он заблудился!?»
Под пером Опульского изображение Толстовского музея в Ясной Поляне и портреты деятелей и сотрудников сего храма толстоведения принимают увлекательный характер даже для далеких от предмета читателей; он умеет рассмотрение частных и, казалось бы, второстепенных вопросов, вроде отношения Толстого к фотографии и к кинематографу или детали его переписки с Н. Н. Страховым[534], превратить в трактовку важных и значительных проблем.
Особо отметим показ судеб зарубежных совпатриотов, имевших глупость вернуться в Советский Союз, как скульптор Эрьзя[535] или бывший секретарь Толстого В. Ф. Булгаков[536]: их жестокого разочарования и раскаяния в своих ошибках.
Трудно понять (хотя Опульский с их же слов объясняет), какая наивность могла побудить Степана Димитриевича Нефедова, избравшего своим артистическим псевдонимом имя Эрьзя, поехать в СССР, где он, вместо славы и признания нашел нищенское существование и унижения, или почему живший в Чехословакии толстовец Булгаков уверовал в коммунизм. Но ведь все мы знаем подобные случаи, имевшие место в годы совпатриотического угара после окончания Второй мировой войны, да, бывало, и гораздо позже…
Сам Эрьзя резюмировал, в разговоре с Опульским, происшедшее с ним так: «Обманули меня, старого дурака, и вся недолга… Поверил коммунистам, подонкам, разбойникам, людям без стыда и совести».
Можно пожалеть, что автор сравнительно мало рассказывает о внучке великого писателя, С. А. Толстой-Есениной; те подробности, которые он приводит, в высшей степени любопытны.
В целом, данный небольшой томик в 170 страниц ценен от начала до конца и содержит превосходно изложенные материалы из первых рук; наблюдения очевидца, сопровождаемые притом редкими фотографиями.
Мы упоминали когда-то прежде про написанную в ином ключе работу Э. Бройде о Чехове. Общее с нею у книги Опульского то, что они обе являются драгоценным вкладом в пересмотр истории русской литературы, необходимость коего назрела давно. Пожелаем им, и другим, кто трудится или будет трудиться на этой ниве, успеха!
Чехов по-новому
Замечательная книга Э. Бройде «Чехов» (Франкфурт-на-Майне, 1980) представляет собою ценный, веский камень на фундамент здания истории русской и мировой литературы, которое послебольшевицкая Россия обязана будет, начиная с основы, возвести и, без сомнения, с творческой радостью, хотя и не без труда, воздвигнет. В самом деле: ведь придется пересмотреть и переделать все! В советский период литературная критика целиком лгала: иные из его деятелей, допустим, и с удовольствием, а большинство – со скрежетом зубовным. Да и в прошлом (не говоря уже о современных нам явлениях) наша критика во многом шла ложными путями еще со времен Белинского. Кое-что сделано в эмиграции; но увы! и тут часто следовали прежним канонам, а то и прибавляли к ним свои ошибки в виде капризных фантазий всяких Адамовичей и Вейдле, Ивасков и Филипповых.
Бройде сумел совершенно по-новому, в свете нашего постреволюционного опыта, прочесть Чехова и увидеть в нем то, что не видел до сих пор никто (или разве что редкими смутными проблесками). Освобожденный из-под спуда лжетолкований, Антон Павлович предстает как защитник старой России, символизируемой в образе Вишневого сада, как борец против воцарившейся в его эпоху «прогрессивной» идеологии, как принципиальный противник революции и главное, – как гениальный провидец надвигавшегося на нашу родину тоталитарного ада, в тот момент еще отвратимого, и к отпору которому он и призывал.
Тут можно поставить себе вопрос: не вкладывает ли исследователь в уста Чехова чувства и прозрения, каких у того не было, понимание событий, свойственное нам, но не людям конца прошлого и начала теперешнего веков? В ответ нужно сказать две вещи:
1) свои тезисы Э. Бройде великолепно и убедительно аргументирует, так что и возражать ему очень трудно;
2) оно, пожалуй, и не столь уж важно, в какой мере сам Чехов сознавал смысл своего творчества; пророки (и тут к месту будет вспомнить глубокие, мудрые слова И. Л. Солоневича об извечно пророческом характере русской литературы) вещают вдохновляемые свыше и не обязательно с ясностью отдают себе отчет в предрекаемом ими миру. Предсказанное же Чеховым осуществилось с полной точностью; и уж здесь-то Бройде, несомненно, совершенно прав!
Вырублен дотла оказался пленительный Сад русских традиций и быта; погибли святые подвижники истины, будь они архиереи или благородные, жертвенные интеллигенты; и прочно установилась на просторах нашей страны, на десятилетия, кошмарная палата № 6, куда загоняют все живое и умное тупые, остервенелые унтеры Пришибеевы от компартии и жуткие марксистские человеки в футлярах.
Тонко и метко указывает Бройде (как будто, первым; впрочем, почти все у него есть открытие неведомых доселе земель и горизонтов), что для царской-то России типы и факты, нарисованные Чеховым, являлись редчайшими, почти невозможными исключениями: но как прогноз, как предостережение о грядущем, – они суть поразительные прорицания предстоящего.
Чтобы читатель мог оценить разбираемую нами первоклассную и выдающуюся литературоведческую работу, лучшее бы средство было – привести из нее изобильные цитаты. Но воздержимся, и вместо того посоветуем каждому ее прочесть: уж верно, жалеть не будет!
Для составления такого труда требовались, конечно, талант и эрудиция, каковыми автора Бог щедро и одарил. Но играет роль и другое: это сочинение правдивое, глубокое и добросовестное. И, как награда за то, за высоту поставленной себе цели, удалось Бройде дать нам произведение, полное гармонии, изложенное всюду простым и прекрасным – безо всяких наукообразных и невразумительных терминов или претенциозных неологизмов – языком, вспыхивающее то и дело огоньками остроумия и пересыпанное увлекательными догадками и интересными, значительными наблюдениями.