Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 112)
В целом остается сказать, что такие публикации, как проанализированная нами выше, принадлежат к числу самых полезных и нужных, каких, к несчастью, слишком мало появляется в наше время. Дай Бог, чтобы за нею последовали и другие в том же роде!
Упорный вздор
С изумлением читаю в сборнике рассказов Е. Эткинда «Стихи и люди» (издательство «Эрмитаж», 1988) следующее место о разговоре Пушкина с московским обер-полицеймейстером: «Шульгин был полным его тезкой, Александром Сергеевичем, и Пушкину, склонному к суеверию, это казалось любопытным». Дальше, – не мимоходом, не случайно упоминается, а настойчиво подчеркивается комизм разговора между двумя Александрами Сергеевичами.
Что за чушь! Шульгина звали Димитрий Иванович. Читатель может навести справку по книге Л. Черейского[528] «Пушкин и его окружение» или по книге Д. Благого «Творческий путь Пушкина». Или уж эти два видные пушкиниста путают, а г-н Эткинд знает лучше? Странно предположить, что литературовед Эткинд их труды не читал!
Ау, Ефим Григорьевич! Откуда вы взяли эту ерунду? Сообщите нам, очень просим!
Но не сам факт меня удивляет. Кто не ошибается… А вот что: этот же фрагмент был уже опубликован, в 1978 году, в «Новом Журнале» номер 129, в качестве отрывка из готовящегося романа «Два памятника». И я тогда уже указал автору на его промах: указал в печати, в двух местах, – в «Обзоре зарубежной печати» в мюнхенском журнале «Голос Зарубежья» номер 9 и в отдельной статье «Дело об "Андрее Шенье"» в австралийской газете «Единение» номер 1326. Да еще, для верности, и послал копии г-ну Эткинду.
Впрочем, Р. Б. Гуль, редактор «Нового Журнала», человек серьезный и культурный, видимо и сам заметил ненадежность эрудиции сочинителя, и впредь его больше у себя не печатал.
И вот, выпуская в свет свой опус в обновленном виде, в форме книжки, через 10 лет, Е. Г. Эткинд не потрудился ошибку исправить! Эго уж не просто небрежность, а недобросовестность. И такая, которая заставляет нас сильно сомневаться в точности подробностей, которые он нам предлагает сейчас о Грибоедове, Полежаеве, Некрасове, и других еще писателях, и исторических лицах, об их действиях, а уж тем более об их мыслях и чувствах.
Пушкин, в посвященном ему здесь рассказе, изображен ярым революционером и убежденным приверженцем декабристов. На деле же, стихотворение «Андрей Шенье», о коем тут речь, направлено против якобинцев, и о них поэт бросает убийственные строки:
О декабристах же зрелый Пушкин этих лет отозвался так: «Что же тут общего с несчастным бунтом 14 декабря, уничтоженным тремя выстрелами картечи и взятием под стражу всех заговорщиков?» (Эткинд данную фразу опускает, хотя in extenso[529] цитирует все остальные объяснения Пушкина по поводу стихотворения). Не буду разбирать ложности приводимых в рассказе интерпретаций: я это подробно сделал уже в вышеназванной статье в «Единении».
Не хочу останавливаться и на рассеянных в изобилии по «Стихам и людям» противоречиях, неточностях и передержках. Коснусь лучше своеобразных мировоззрения и жизненной философии бывшего советского профессора, явно не избавившегося от прежних своих марксистских и большевицких предрассудков.
Коснусь лучше его мировоззрения, жизненной философии. В рассказе «Кленовый лист» повествуется о декабристе князе Е. Оболенском, который в беседах с Рылеевым «ставил сложный вопрос»:
«Имеем ли мы право, как частные люди, представляющие едва заметную единицу в огромном большинстве, составляющем наше отечество, предпринимать государственный переворот и свой образ воззрения налагать почти насильственно на тех, которые, может быть, довольствуясь настоящим, не ищут лучшего, если же ищут и стремятся к лучшему, то ищут и стремятся к нему путем исторического развития?»
И Эткинд парирует, явно выражая свое мнение: «Жан-Жак Руссо, за несколько десятилетий до Оболенского предвидел подобный вопрос: "Если человек не хочет свободы", – отвечал на него Руссо – "его следует принудить быть свободным под страхом смертной казни"». Да, вот нас большевики и принудили. И мы теперь знаем, что вышло…
Далее, о том же лице, следующее: «На площади Оболенский не предавался ни сомнениям, ни колебаниям. Он был организующим центром восстания. Увидев, что граф Милорадович подъехал к солдатам и ведет с ними разговор, пытаясь убедить их сложить оружие, Оболенский подошел к нему и сказал:
– Ваше сиятельство, извольте отъехать и оставить в покое солдат, которые делают свою обязанность.
Когда же Милорадович дважды не повиновался, Оболенский взяв у солдата ружье, размахнулся и нанес графу штыком глубокую рану».
Кто же из двоих вызывает у нас уважение и симпатию? Исполняющий свой долг, жертвуя жизнью, генерал Милорадович, или мятежник Оболенский? У нас-то первый, но Эткинд, понятно, на стороне второго. О Милорадовиче вспомним заодно, что Пушкин, после того как тот заступился за него перед царем по поводу его вольнодумных стихов, писал: «Что касается графа Милорадовича, то я не знаю, увидя его, брошусь ли я к его ногам или в его объятия».
Эткинд описывает подробно, как при дискуссиях среди заговорщиков, Оболенский одобрял убийство царя и его семьи, – и негодует, зачем того сослали в Сибирь! А что делали с заговорщиками в СССР? Что с ними делали всегда в Англии? Эткинд не может не знать, но у него тут два веса и две меры.
Царь Николай Первый, даже когда действует, бесспорным образом, гуманно и благородно – для него «тиран» и «лицедей»; революционеры, – для него герои. Единственное, что он им ставит в упрек (в частности и Е. Оболенскому), это когда они раскаиваются в своих безумных поступках!
Закроем изящно изданный томик в 160 страниц, написанных не без ловкости, но политически нечестно, а исторически во многом неверно и даже невежественно. Увы, сколь незаслуженна слава, которой почтеннейший Е. Г. Эткинд пользуется в печати, особенно левой!
Впрочем, – кому что нравится…
Е. Эткинд, «Процесс Иосифа Бродского» (Лондон, 1988)
Про эту книгу писать нелегко, ибо в ней правдивое перемешано с сомнительным, а порою и возмутительным. Начнем с того в ней, с чем нельзя не согласиться. Не так давно Б. Бровцын писал в «Нашей Стране», будто стихи Бродского не имеют ни рифм, ни размера. Вот что говорит на сей счет Эткинд:
«Во всех странах Запада поэты уже несколько десятилетий пишут верлибром – свободными, близкими к прозаической форме стихами; они считают рифмы признаком обветшалого, архаического вкуса, а уж строфическое строение стихотворений – тем более. Они – во всяком случае большинство из них – видят в понятности поэзии нечто ей, поэзии, враждебное, превращающее ее в элементарную прозу. Поэзия должна предназначаться малой группе ценителей, узкой элите, а если кто из читателей не понимает прихотливых ассоциаций или субъективных намеков поэта, – что же, тем хуже для них, для читателей. Иосиф Бродский, с этой точки зрения, – поэт несовременный, в его сочинениях преобладает вкус "ретро". Шведская Академия, в этом смысле, пошла наперекор ожиданиям; в современном мире немало заслуженных поэтов, пишущих "модерные" стихи, вроде, например, Рене Шара[530] или Ива Бонфуа[531]».
Как мы видим, Бродский именно привержен к рифме и к строфическому размеру, и упреки, сделанные ему Бровцыным, были вовсе незаслуженными. Иное дело, когда Эткинд безапелляционно заявляет, что выбор Шведской Академии не зависит-де от политики. Безусловно, зависит; не играет роли, что это обвинение выдвинуто и большевиками. Оно все равно справедливо. Пока Запад безоговорочно простирался ниц перед большевизмом, – выбрали в лауреаты Шолохова; когда немного отрезвел – шведы выбрали Солженицына. Теперь же, с целью показать, что они ничуть не сочувствуют идеям русского возрождения – выдвигается на сцену Бродский. Соответствует оно или нет действительности, – в его лице премируют левого диссидента и притом еврея.
Впрочем, утверждая его якобы аполитичность, Эткинд совершенно не прав: Бродский его целиком опровергает своими недавними грубо антирусскими выступлениями. Таким путем, несомненно, новоявленный лауреат обеспечивает себе сочувствие и шведов и – главное! – американцев: им именно это и нужно.
Переходя к основному содержанию книжки Эткинда, описанию процесса над Бродским, волей-неволей приходится судить о нем с точки зрения того, что мы знаем сейчас.
Тогда, в тех условиях, не удивительно, если ему покровительствовали три замечательных женщины: А. Ахматова, Ф. Вигдорова и Л. Чуковская. Неизвестно, что бы они о нем сказали сегодня. Из них только Чуковская еще жива, но и та от нас отделена расстоянием и Железным Занавесом (какие бы дыры в нем не образовались). Одобрили ли бы они его русофобские позиции? В отличие от них, А. Солженицын, с немалой прозорливостью, отказался примкнуть к шумной публичной кампании в его защиту. За это Эткинд его гнусными приемами лягает, – но мы уже и без того осведомлены об его нутряной ненависти к автору «Архипелага ГУЛАГ» и «Красного колеса».
Приведем для информации подлинные слова из разбираемого произведения: «Обычно в жизни встречается немало выдающихся людей – особенно в политике или литературе – которые обостряют противоречия, разъединяют несогласных, углубляют раскол между воюющими странами, к их числу в России последних десятилетий относятся Ленин и Солженицын. Фрида Вигдорова относилась к противоположному лагерю, она соединяла несогласных…»