Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 114)
Ну как тут станешь выписывать выдержки! Пришлось бы переписывать страницами сплошь. Отметим один пункт: если мы согласимся с тезисами автора, то придется Чехова впредь перенести в совсем иной стан, чем пока принято. Его место тогда не где-то рядом с Горьким с одной стороны и Салтыковым-Щедриным с другой, а около Достоевского и – еще бoлee неожиданно! – А. К. Толстого, тоже сражавшегося с нигилизмом, во имя красоты и правды; не в лагере разрушителей, а среди трезвых и широко мыслящих консерваторов.
Одну фразу из рецензируемой книги, с полным одобрением и сочувствием, все же приведем, в заключение нашей статьи: «Возрождение немыслимо без культуры, символом которой является Чехов, Толстой, Достоевский…»
Homo mugiens[537]
Не имей сто рублей, а имей сто друзей! В разных печатных органах, и даже в разных странах, но хором, Э. М. Райс[538] и В. В. Вейдле тянут свою версию песенки Дездемоны на новый лад:
Ах, пойте мне Иваска, Иваска, Иваска, Ивас… Райс даже указывает нам прямо: «Одним из наиболее вероятных обвинителей зарубежной поэзии может стать Ю. П. Иваск».
Понятно, и сам Ю. П. Иваск, молодой, но подающий неограниченные надежды критик (кроме того, что поэт), не скупится на похвалы и комплименты по адресу своих маститых коллег. Как же иначе?
Чтобы убедиться в том, как высоко эмигрантская критика ценит выдающиеся заслуги Иваска, нам довольно проглядеть компетентный справочник, сборник под редакцией Н. П. Полторацкого[539] «Русская литература в эмиграции» (Питтсбург, 1972). Мы увидим, что там Ю. П. Иваск упоминается 17 раз. Менее часто, чем Бунин и Алданов (надо же и честь знать!). Но зато И. Елагин назван только 10 раз, О. Ильинский и Д. Кленовский – по 6 раз каждый, О. Анстей[540] и Л. Алексеева[541] – по 5; а многие талантливые и любимые публикой поэты и вообще ни разу. Есть там и критическая статья самого Ю. П. Иваска – о поэтах старой эмиграции… Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Мы бы все простили: если бы только Иваск не говорил о Лермонтове…
Если бы спросить мнение читающей публики, она бы, верно, возопила, что Ильинский, Елагин, Кленовский, Анстей, Алексеева, – бесспорно более значительные величины, чем Иваск. Но публику в таких делах не принято спрашивать. Это в древности так глупо говорили: Vox populi – Vox Dei[542]. Теперь же, мы все это изменили. В вопросах искусства важно мнение критиков, и только их одних. А в данном случае критики находятся в полном согласии. Так как же можно с ними спорить?
Конечно, и прежде бывало, что критики лучше понимали дело чем читатели; например, нам трудно понять успех, который когда-то имел по всей России пустой и напыщенный Бенедиктов[543], пока Белинский его не развенчал. Но Белинский, при всех своих политических заблуждениях, имел хороший вкус; нынешние же наши критики, увы! без оного вполне обходятся, поелику природа им его не дала.
Однако, если воспевать Ю. П. Иваска можно и должно, – согласно правилу utili miscere dulce[544], – то вот петь его в буквальном смысле слова было бы довольно-таки затруднительно. Это таких старомодных поэтов, как Есенин, Некрасов, А. К. Толстой, Пушкин с Лермонтовым петь было просто, ибо их стихи сама музыка. А у Иваска, например, рифмы по большей части такие: дуэли – дали, радений – рыданий, сплетни – лютни, и даже Бахом – блохам (!). Запоешь – споткнешься…
По мнению Райса, это – ассонансы. Да ничуточки! Ассонанс есть неполная рифма, где налицо соответствие одних гласных, а согласные не принимаются в расчет. Вот как у Пушкина в выброшенной сцене из «Бориса Годунова»: житье – одно, колокол – бегом.
Такие же комбинации, как здесь, это, наоборот, – диссонансы или, точнее говоря, дикая какофония. Да, бывает подобное и у Блока (розах – ризах), у Цветаевой. Но большие поэты даже и сомнительные приемы употребляют, как правило, кстати, не скатываясь в крайнюю безвкусицу. А у поэтов… не столь больших, именно это последнее и получается. Quod licet Jovi, non licet bovi[545].
Кто-нибудь, пожалуй, удивится: «Да что это вы нынче, батенька, все так и шпарите по-латыни?!» А это потому, что ведь Иваск-то – завзятый латинист; он даже свой главный опус, исполинских размеров поэму, напечатанную в «Возрождении», – №№ 240, 241, 242… – озаглавил «Homo ludens[546]»; кстати, в этом произведении, название – почти что единственное, что можно понять; дальше идет вполне невразумительная игра ума. Ну вот и надо показать, что и мы тоже – не вовсе лаптем щи хлебаем.
Перечисленные выше «рифмы» Райс комментирует так: «Читатель без сомнения сам заметил остроту и хищную точность этих якобы небрежных созвучий», – каемся, мы не заметили! – «тем более, что у Иваска есть немало редкостных рифм: рая ли – простираю я». А вот это, на деле, как раз не рифма, а ассонанс; притом же и весьма неточный.
Зато согласимся, mutatis mutandis[547], со словами Райса, что у Иваска: «Бывает и заумь: немизна, рококошна, раеутрый». Заумь тут, пожалуй, все же не совсем то слово, что нужно. Не лучше ли бы звучало: задурь?
Если у кого наша статья вызовет желание ознакомиться ближе с творчеством Иваска, считаем долгом честно предупредить, что на этом пути встретятся серьезные препятствия. Передадим опять слово Райсу, которому и книги в руки: «Потому что автор – подлинный до мозга костей интеллигент, эрудиция в его стихах не утомляет, она естественна и уместна, даже если для понятности текста необходимы бывают примечания».
Это ведь как сказать… Специалиста по литературоведению Э. М. Райса может быть эрудиция его протеже Иваска совсем не утомляет, и даже вызывает у него приятные эмоции.
Но сколько-нибудь обыкновенный читатель не исключено, что и устанет читать стихи, обложившись словарями и справочниками, – которые ведь не всегда и достать-то можно, по условиям нашего нелегкого эмигрантского бытия.
А без оных не обойтись никак. Ибо, как с восторгом уточняет Райс о своем любимце: «И кого он только не перечисляет в своих стихах! Тут и Феофан Грек, и аорист, и Пиндар, и Мандельштам, и Херберт, и Гельдерлин, и Бриндизи, и Андрей Критский[548], и Сурбаран[549], и Дюрер, всех не перечесть». Да и не надо! И то хочется воскликнуть, как дуэнья из «Сирано де Бержерака» Ростана:
Но только данный список, хотя и свидетельствует о неумеренной и неудобоваримой эрудиции и автора, и критика, все же у нас вызывает некоторые недоумения.
Например, аорист, сколько нам известно, это ведь вовсе не личность, а только грамматическая форма глагола? Так зачем же он, собственно, попал в список поэтов, художников и святых? Да и Бриндизи, это, вроде бы, город? Для тех, кто стал бы искать в энциклопедиях Хельдерлина и Сурбарана, поясним, на всякий случай, что по-русски они называются Гельдерлин и Зурбаран. О Херберте (sic!) говорить не будем, полагая, что он никому и не нужен.
Впрочем, ученость Иваска и без помощи Райса не ускользнула бы от нашего внимания:
Вот как мы умеем… Не только Омира вместо Гомера, а еще и Сапфо вместо Сафо! Сие последнее немножко и чересчур; возможно, что древние греки произносили Сапхо, но уж Сапфо – никоим образом. Так – если вообще – могут произносить только немцы. А с чего бы средиземноморская лира стала стонать по-немецки?! Разве что ей уж очень туго пришлось…
Райс нам объясняет, что эрудит и философ Иваск не занимается такой ерундой, как простые и вечные человеческие чувства, «любовные жалобы или сожаления об уходящей юности».
Нет, он вместо того трактует проблемы эзотерической мудрости:
ну тех адептов, которые не поленятся следовать за ним по жутковатым путям, где
приводит вот к каким продуманным и глубоким заключениям:
Не знаем, зачем Иваск поминает всуе Святого Духа, хотя и правда, что хочется порою от души сказать ему и его поклонникам: да побойтесь вы Бога!
Вот В. Вейдле с умилением констатирует, что, напечатав в «Возрождении» свою поэму, Иваск «сразу и повысил литературный уровень этого журнала, который до сих пор, надо сказать, даже и учитывая нынешнюю скудость, оставлял желать лучшего».
Между тем, мы позволили себе справиться у читателей журнала, спросили десятка два человек (включая многих литераторов и двух небезызвестных поэтов), что они думают о творении Иваска. Общий ответ был: «Нудно», – «Невозможно читать», – «Я больше не читаю» или, – самое снисходительное: «Новая поэзия… теперь это в моде… мне лично и непонятно, и совершенно не нравится».
Проникнутый сознанием своего жреческого служения музам горделивый авгур Вейдле особенно и не удивится надо полагать: его сердце исполнено презрением к непосвященным, неспособным оценить «невычисляемое совершенство» истинной поэзии. Он даже заранее, не без издевательства, советует этой ординарной и непонятливой публике попросить у Иваска «новых примечаний, сверх уже имеющихся».
Да, и в самом деле, желательны бы подробные примечания, а то и перевод. Потому что вот возьмем наудачу кусочек: