Владимир Рудинский – Два Парижа (страница 56)

– Как вы жестоки! – с болью вырвалось у нее. – И если я скажу вам, что я была принуждена, что я в руках у этих людей?

– Это будет совершенно бесполезно. Я не так глуп, чтобы вам поверить во второй раз. И вообще, если НРПВО хочет мне вскружить голову, пусть пошлют кого-нибудь покрасивее, да и помоложе вас.

Это было вовсе несправедливо; она была, вероятно, на год или на два младше меня и, как я уже говорил, по-своему очень хороша, правильной и трагической красотой. Но мне хотелось ее оскорбить, и я выбирал то, что сильнее всего действует на женщин.

Однако, кажется, я перехватил. Посетительница тяжело свалилась на кресло и со стоном подняла на меня умоляющие глаза.

– Воды…

Вода у меня во дворе; я поспешно принес стакан.

Перед тем как пить, она поднесла руку ко рту; я не придал этому движению значения. Лишь через минуту вспомнил о нем, когда из горла женщины послышалось хрипение, и она конвульсивно закинула голову назад. Когда я наклонился к ней, она была уже мертва. Панический страх перед полицией и ненависть ко всякой административной рутине присущи значительной части человечества и особенно характерна для людей, которые строго исполняют все до последней мелочи правительственные распоряжения и не имеют на совести никаких грехов. Я не составляю исключения, и притом не чужд типичному комплексу русского эмигранта, вечно живущего в гнетущем сознании своих бесправия и беззащитности.

Однако должен признаться, что в комиссариате ко мне отнеслись мягко и деликатно. Особенно мне помогла справка из больницы, показывавшая, что я только что поправился после несчастного случая.

Кроме того, пользуясь случаем принести печатную благодарность инспектору Шарлю Ле Генну, вследствие неизменной дружбы и благожелательности которого я не раз выпутывался изо всякого рода неприятностей.

Если бы не его теплая рекомендация, сомневаюсь, так ли бы скоро поверили моим клятвам, что я абсолютно не знаком с женщиной, отравившейся у меня на квартире и которая, согласно бумагам, оказалась русской эмигранткой Ариадной Романовной Бертманс, 29 лет, уроженкой города Киева. Но что я мог о ней сказать?

Старик со сквера

«С обманувшей мечтой невозможного счастья»…

Большинству из моих читателей случалось когда-либо в жизни испытывать чувство черного, безысходного отчаяния и потому мне нет нужды описывать его в подробностях. Мне показалось, что небо обрушилось мне на голову – небо из железобетона и кирпича.

Мужчины из числа читателей согласятся со мной, что в подобное состояние мы обычно впадаем из-за женщин. Так было и со мной. Молниеносная, но бурная любовь внезапно захлестнула меня в это лето, обожгла мне сердце, приоткрыла двери рая, и сейчас мне было нестерпимо думать, что всё кончилось, что все мои мечты разбиты, что счастье не вернется… Короткое объяснение с Ниной на бульваре словно бросило меня на землю, поломав кости так, что я не в силах был больше встать.

Не помню, как я попал на маленький сквер, полный солнца и тени, как прошел по его усыпанным гравием дорожкам. Не удивлюсь, если я шатался, как пьяный. Бросившись на одну из скамеек, я закрыл лицо руками.

Забыть обо всем… Потерять сознание… Умереть… Но передо мной неотрывно вставали серо-синие большие глаза на бледном лице, золотые пряди волос… голос, четкий и нежный, вновь звучал в моих ушах, отдаваясь острой болью, от которой я скрежетал зубами и вонзал ногти в ладони.

Почувствовал я прикосновение к плечу или только остановленный на мне взгляд? Не знаю; во всяком случае, подняв голову, я увидел, как сквозь туман, что рядом со мною на скамье сидит маленький, иссохший и сгорбленный старичок в пенсне и с остроконечной бородкой, с надвинутой на густые седые брови шляпой и с тонкой тросточкой, на которую он опирал свой подбородок.

– Стыдно, стыдно, молодой человек, так поддаваться отчаянию. Надо иметь больше силы воли, – проговорил он скрипуче и учительно.

Карканье этой ветхой мумии меня разозлило. Я был, вдобавок, на той точке, когда рвешься хоть как-то облегчить душу словами.

– Сила воли! – вскричал я. – Да что ж человек может против судьбы, будь он и титаном? Это еще и древние греки знали: все мы игрушки рока. Надежды, желания, усилия все разбивается о него, как о камень. Когда бы ничего не желать! Но, и в том мы не вольны…

– Плохо вы понимаете жизнь, молодой человек, суждения ваши весьма поверхностны, – столь же безапелляционно и авторитетно изрек старикашка и, пожевав губами, прибавил:

– Пожалуй, я для вашего наставления и в изъятие из правил продемонстрирую вам маленький опыт, дабы вы поняли, что человек всемогущ, а рок или судьба – это одни бабьи сказки. Идемте со мной.

Он, казалось, и вообразить себе не мог, чтобы я отказался за ним последовать, Но и вправду, несмотря на то, что он меня сильно раздражал, во мне пробудилось любопытство; да и, признаться любое человеческое общество было всё же утешением в подобный момент; остаться опять одному меня пугало.

Помню это знойное полуденное солнце, томительную тишину вокруг и короткие черные тени у нас под ногами. В пути, пока мы выходили из садика и пересекали какие-то улицы, сперва одну, потом другую, я спросил своего спутника – мне лишь сейчас в голову пришло удивиться, – откуда он знал, что я тоже русский. Он разразился дребезжащим смехом.

– А я, видите ли, иной раз на досуге хожу на какое-нибудь собрание или лекцию наших соотечественников. Интересного, правда, мало, но бывает порою забавно и даже, в некотором роде наставительно. Так вот – однажды и случилось слышать из публики ваше выступление.

Мы остановились перед каким-то домом, поднялись по широкой лестнице во второй этаж. За растворенной дверью на балкон в большой комнате, куда хозяин меня провел, открывался просторный бульвар, окруженный зеленью и открытый ветру и солнцу. Я с любопытством огляделся вокруг.

– Вот-с, собственно говоря, что я хотел вам показать, – покашливая, произнес между тем старик, – сию машину, мною сконструированную.

На небольшом столике стоял аппарат размеров радиоприемника или телевизора, и даже несколько на них похожий, с экраном из какой-то шелковистой на взгляд материи, с несколькими рукоятками, с открытой глазам катушкой блестящей желтой проволоки.

– Для чего же она служит? – спросил я с недоумением.

– А назначение ее вот какое. Вы изволили спорить что человеческая воля бессильна; разрешите мне с вами не согласиться. Я давно занимался этим вопросом и постепенно установил, что человеку дано не только выражая свою волю в действиях добиваться самых невероятных вещей – вспомните Наполеона или Александра Македонского! – но и непосредственно влиять на события, сосредотачивая на чем-либо свое желание. Это тоже не ново, вы, верно, слышали про опыты индийских йогов? Но самое замечательное то, что я открыл, в конце концов, возможность увеличить мощь напряжения воли при помощи специального прибора, перед каковым вы сейчас и стоите.

Мой взгляд, должно быть, выразил недоверие.

– Я вам дам возможность убедиться в том, как действует мой «волеусилитель» – поторопился прибавить старик. – Первым делом возьмем воздействие на чужую волю. Мне не надо для этого никакого личного контакта; даже не надо знать человека, являющегося объектом действия. Я автоматически настраиваю машину на известное расстояние и на определенные физические и психические свойства. Ну, скажем, я поставлю ее сейчас на короткий радиус ближайших окрестностей, а как предмет… допустим, так: первая девочка лет 10–12 находящаяся вблизи, почувствует сейчас потребность прийти постучать в мою дверь, а потом будет сама не в состоянии объяснить, зачем это сделала.

Старик повернул один из рычагов. Не прошло и трех минут молчания, как в дверь послышался тихий стук. С торжествующим взглядом он ее распахнул и, сделав шаг в сторону, открыл моим глазам очаровательного белокурого ребенка лет одиннадцати, застывшего на пороге, растерянно перебирая подол беленького платья.

– Monsieur… – смущенно пролепетала девочка.

– Qu’est-ce que tu veux, petite? – прошамкал изобретатель.

– Sais pas…[91] – с искренним изумлением ответила девочка после короткого усилия что-то вспомнить, и вдруг, покраснев как маков цвет, повернулась и пустилась бежать, так что мелкая дробь ее ножек стремительно замолкла внизу лестницы.

– Вы можете, конечно, подумать, что это подстроено. Но поглядите на бульвар. Вон напротив газетный киоск. Первый автомобилист в сером костюме остановится купить «Матч».

Несколько автомобилей проехало мимо; затем великолепная американская машина затормозила перед лавочкой, высокий плотный господин англо-саксонского склада, в чудном сером пиджаке, выскочил оттуда, и минуту спустя, вернулся к рулю, держа подмышкой большой журнал в яркой обложке.

– Хотите еще представления? Вон, я вижу, идет матрос, а с другой стороны, вдали, рабочий, похоже слегка подвыпивший. Я сейчас устрою, чтобы они подрались. Погодите минутку…

Бульвар бил широк, на панели места тоже вполне достаточно. Но двигавшиеся в противоположном направлении две фигуры неуклонно сближались, и в заключение наткнулись друг на друга, «как в море корабли».

Который из них первый толкнул другого – неизвестно; во всяком случае последовал обмен сначала ругательствами, а потом ударами. Вокруг обоих сражающихся вскоре собралась толпа, которую через несколько минут прорезал импозантный высокий полицейский, вынырнувший откуда-то, будто Deus ex machina[92]. Забрав того и другого участников схватки, он увел их неизвестно куда.