Владимир Рудинский – Два Парижа (страница 58)
Ходили легенды, будто на каком-то литературном собрании Цветаева дала ему собственноручно пощечину. Но это не убавляло, а, странным образом, увеличивало его славу.
– Майданович? – переспросил Ле Генн.
Мы разговаривали в этот раз у него в служебном бюро, а не на квартире.
– Как же! В нашей картотеке, – он сделал жест в направлении большого шкапа, – о нем богатейший материал. Но… ничего, такого, за что бы можно ухватиться. Вам известно, однако, что он – сексуальный извращенец?
– Это-то всем известно. У нас ведь, слава Богу, среди русских, такие вещи – немалая редкость. И о нем все говорят, исподтишка; но в вслух не решаются, и притворяются, будто ничего не знают.
– Кабы только это еще. А мы вот профессионально осведомлены об его причастности к темным, страшным вещам. Однако он так ловок, что доказать нельзя ничего. И, скажу вам по секрету! – за ним большая стоит оккультная сила. Каждый раз выходит сухим из воды.
– А вы бы, – посоветовал я (во мне проснулся инстинкт опытного фехтовальщика), – подкинули ему какую-нибудь приманку, а там и схватили с поличным.
Инспектор улыбнулся и промолчал.
– Вы мне даете идею! – бросил он потом. – Право, над этим стоит призадуматься.
Не то, чтобы я про всё описанное выше позабыл; но просто к этим вопросам не возвращался мыслью, пока не получил от Ле Генна через несколько месяцев записку с просьбой зайти к нему на работу в такой-то день и час.
Он меня ожидал и, усадив поудобнее, отдал сразу по телефону короткое распоряжение.
Через несколько минут в комнату вошел молодой человек в полицейской форме, стройный, среднего роста темный шатен.
Посмотрев на его физиономию, трудно было внутренне не поразиться: Что за красавец!
Совершенно античный профиль, с прямой линией лба, переходящей в нос, тонкие правильные черты, большие глаза, – как я заметил позже – синего цвета; белый цвет кожи гармонически сочетался с темной густой шевелюрой.
Он, казалось, был несколько смущен моим присутствием, что и выразил в первых же словах.
– Я надеялся, что вы примете меня наедине, господин инспектор.
– Нет, я хочу, чтобы мой друг, господин Рудинский, присутствовал при нашем разговоре и мог следить за нашей работой, – и, повернувшись ко мне, он представил новоприбывшего:
– Жермэн Лорель, мой сослуживец (из деликатности Ле Генн не сказал «мой подчиненный») – и, обратившись к тому, скомандовал: – Итак, ваш отчет!
– Всё идет гладко, господин инспектор, – начал тот почтительно и вдруг взорвался: – Ну, противное же поручение, вы мне дали!
– Ничего, Жермэн, – отозвался бретонец ласково и примирительно, не обижаясь на видимое нарушение субординации. – Мы стоим на защите общества. Волей-неволей приходится входить в контакты с разного рода скверными людьми, со злом и подлостью, порою даже с бесовщиной. Такова наша служба; а раз мы служим добру, совесть наша чиста, – и это главное, единственно важное. Рассказывайте всё сначала.
– Согласно вашим инструкциям, я стал посещать бар, где бывает Майданович, – голос у полицейского был мелодичный и звонкий, с чуть заметной южной окраской, – и вскоре с ним познакомился. Он проявил ко мне сразу большое внимание, вскоре пригласил меня в ресторан, а там и к себе домой. Разумеется, о моей работе он ничего не подозревает, как вы меня и предупреждали, он мне делает недвусмысленные авансы. Брр! – юноша с отвращением передернул плечами. – Я же всё свожу к платонической дружбе и притворяюсь, что ужасно заинтересован всем таинственным, экзотическим и недозволенным. Он клюет и уже поверяет мне больше, чем бы следовало. Если так пойдет, введет меня и в самые засекреченные аспекты деятельности своего кружка. Но пока до того не дошло.
– Будьте, однако, осторожны! – заботливо сказал инспектор. – Если они вас заподозрят, от таких людей пощады ждать не приходится.
– Постараюсь, господин инспектор! – Лорель посмотрел на Ле Генна глазами, в которых явно читался культ героя, восхищение перед почитаемым начальником.
Тот отпустил его кивком. Молодой человек встал навытяжку, обменялся рукопожатиями с начальником и со мной и исчез за порогом.
– Вот она, приманка, – сквозь зубы процедил Ле Генн.
В следующий раз он предупредил меня заранее, что готовится ночная операция, в которой и предложил мне принять участие. Придя в назначенное место, я поднялся в полицейский фургон, где нашел Ле Генна, Лореля и группу полицейских в форме, включая, к моему некоторому удивлению, одну женщину, – мимоходом сказать, молодую и недурную собой.
Машина тронулась. Мы остановились около метро «Ле Пелетье». Пройдя всего несколько шагов, мы оказались перед домом, похожим на башню, узким и высоким. В одном окошке, где-то наверху, виден был свет.
Один агент остался на страже, остальные последовали за Лорелем. Свернув вбок от крыльца, он провел нас вниз по крутой лестнице, и мы уперлись в небольшую железную дверь.
– У меня есть ключ, – прошептал Лорель, на ощупь ища скважину. Щелканье ключа показалось оглушительно громким, как выстрел.
Перед нами открылся темный коридор. Лорель и Ле Генн вытащили карманные фонарики.
Сдвинув вверх тяжелый болт на одной из дверей по правую руку от нас, Лорель ее распахнул. Бледные лучи фонариков озарили темную камеру с каменным полом, большую часть которой занимала железная кровать. На миг из окружающего мрака выделилось бледное лицо лежавшей на ней девушки. Лорель повернул выключатель, и электрическая лампочка на потолке зажглась ярким факелом.
Мы увидели, что девушка прикована за руки и за ноги к прутьям своего ложа, тяжелыми кольцами, похожими, на наручники. Белокурые волосы густой волной рассыпались по тюфяку.
Узница была еще совсем молода, ей можно было дать 17 лет, а скорее и меньше; страдальческая гримаса на исхудалом лице мешала определить возраст. Следы слез виднелись на щеках, спускаясь от длинных ресниц к довольно большому красиво очерченному рту, по краям слегка вздернутого носа.
Во мгновение ока Ле Генн оказался возле постели, наметанным глазом нашел нужные пружины и разомкнул затворы наручников. Девушка слабо застонала; очевидно, движение крови, возобновляющееся в затекших членах, причиняло ей боль.
Запекшимися губами, она с трудом, еле слышно, произносила слова, вероятно, повторявшиеся ею часами в одиночестве:
– Спасите… помогите…
Вдруг глаза ее остановились на Лореле и выразили панический ужас. Она даже преподнялась на своем ложе.
– Он… вот этот… был с ними… он один из них…
Покраснев до корней волос, Лорель выдвинулся вперед, упал на колени, чтобы приблизиться к ее лицу.
– Мадемуазель, я был с ними, чтобы их обмануть, для того, чтобы вас освободить! Поверьте, я до глубины души ненавижу этих палачей, этих злодеев…
Девушка, видимо, ему поверила; даже тень улыбки скользнула по ее губам. Но затем она снова откинулась назад со вздохом страдания.
– Элен, займитесь девочкой, – распорядился Ле Генн, адресуясь к женщине-полицейской.
Та проявила себя на высоте положения. Сев на край кровати, она достала из-под полы фляжку с какой-то жидкостью и поднесла к пересохшим губам.
С ее уст лился поток ласковых успокоительных слов, точно бы обращенных к больному ребенку, и она проворно оправляла одежду и матрас, стараясь придать телу пострадавшей наиболее удобную позу, Та, видимо, впала в полузабытье и отвечала только отдельными бессвязными фразами, среди которых я с изумлением услышал русские слова, вроде «Спасибо» и «Не надо».
– Оставим их пока, – скомандовал Ле Генн. – Вы, Алэн, побудьте тут, – велел он последнему из следовавших за нами полицейских.
Через минуту мы были снова в коридоре и двигались куда-то вглубь дома, заметно поднимаясь выше.
Меня, однако, терзал вопрос, который я и выразил в неуклюжих словах:
– Послушайте, но что же? Она русская? Откуда…?
По лицу Ле Генна скользнула безрадостная усмешка, какую мне и прежде случалось иногда у него подмечать.
– Вы слышали, верно, про русский сиротский приют в Рекольтвиле под Парижем? Где директрисой состоит мадемуазель Соломония Гранова, большая приятельница Майдановича? И помните, может статься, загадочные исчезновения детей оттуда? Когда-то эти происшествия наделали немало шуму…
Мы вышли в обширный зал. Лорель пробормотал предостережение не зажигать здесь электричества. Из полумрака свет фонариков выхватывал ступени, ведущие к алтарю, хоры в вишне, скамьи в глубине помещения… Мы приблизились к алтарю. На нем различалось углубление, словно бы предназначенное, по размерам и очертанию, к распростертому человеческому телу. Ле Генн открыл вделанный в стену шкафчик и вынул оттуда длинный узкий кинжал с рукояткой, роскошно отделанной золотом и слоновой костью.
– Жертвенный нож, – пояснил он педантическим тоном музейного гида. – А это вот, – в его руках очутился сосуд, на вид из массивного золота, с резьбою, – чаша для собирания крови.
Он взглянул на какие-то еще предметы на другой полке и сделал жест омерзения.
– Ну, теперь, – главное. Ведите нас, Жермэн.
Лорель открыл дверцу в ближайшей стене, и мы поднялись по довольно длинной лестнице.
Отныне мы вступили в жилую часть здания; это почувствовалось уже по смене температуры на гораздо более теплую.
Не стуча, Ле Генн открыл дверь, из-под которой пробивался луч света.
За письменным столом в уютной просторной комнате Майданович что-то с увлечением писал.