Владимир Рудинский – Два Парижа (страница 55)

На одной из этих лестниц со мной случилось странное происшествие.

Я достиг ее середины, когда вдруг сбоку, из одного из домов, неясно высившихся над моею головою, прилепившись к каменному склону горы, по узенькому мостику, соединявшему его с улицей, мне навстречу бросилась женщина, сперва представившаяся мне лишь смутной тенью.

Когда она оказалась возле меня, под горевшим на площадке фонарем, бледно-желтый свет вырвал из хаоса ее белое, как бумага лицо, с огромными темными глазами и развевающимися черными, как вороново крыло, волосами. Ей могло быть лет тридцать, и ее без натяжки можно было бы назвать красавицей; только это не был тот сорт красоты, который что-нибудь говорит моему сердцу.

– Au secours![89] – крикнула она, словно в безумном страхе, и, видимо, теряя представление, где она находится и с кем имеет дело, прибавила срывающимся голосом по-русски, – помогите!

Это слово на родном языке меня поразило. Впрочем, и без того, как я мог не последовать за ней? Мы вбежали в маленький, тускло освещенный коридорчик, незнакомка распахнула дверь налево и уступила мне дорогу. Я поспешно вошел внутрь.

Не знаю, чего я ждал. Я сказал бы, употребляя книжное клише, что я был готов ко всему; но, определенно, не к тому, что меня встретило: револьверное дуло, направленное мне в лоб и узкие холодные глаза стального цвета, впившиеся в мои зрачки.

– Ваша игра проиграна, господин Рудинский. Все козыри на этот раз в моих руках, – с жестоким издевательством сказал металлический голос.

Мне было знакомо это незначительное лицо человека лет под сорок, эти белобрысые жидкие волосы, зачесанные косым пробором налево. Эту щуплую фигуру я видел несколько раз на эстраде и в первых рядах на политических собраниях, видел и на страницах русских газет. Кирилл Маковецкий был одним из лидеров Народно-Республиканской Партии Всероссийского Освобождения, с которой я несколько лет уже упорно боролся…

Когда-то я сказал с трибуны, что, перефразируя фразу Гейне о Священной Римской Империи, которая не была ни священной, ни римской, партию «народников» как их в просторечии называли, следовало бы окрестить Сектантская Диктаториальная Партия Всероссийского Порабощения. Эта фраза почему-то имела успех и ее принялись повторять по всем углам русского рассеяния, к немалой ярости НРПВО. Другой раз, двумя статьями в санпаульском «Монархическом Курьере», направленными против идеологии народных республиканцев, брошенными в удачный психологический момент, я развязал целую лавину протестов против деятельности НРПВО и обвинений против его руководителей, со стороны всех его противников, как справа, так и слева, до того молчавших в силу случайных обстоятельств и нерешимости первыми начать кампанию.

Но главное было не в этом. С год тому назад эмиграцию взволновал быстро притушенный скандал. Один из видных членов НРПВО в Швейцарии был разоблачен как советский агент. Ведя в тот момент полемику с народными республиканцами, я не мог не откликнуться на это событие, и написал о нем заметку, где, впрочем, давал, как я убедился впоследствии, совершенно ошибочную его интерпретацию.

Я развивал ту точку зрения, что проникновение большевистского шпиона в ряды эмигрантской организации никак не может быть для нас позорным и только свидетельствует о том, что она представляет для наших общих врагов серьезную опасность. Если бы то же самое случилось в среде монархистов, утверждал я, как оно и случилось перед второй мировой войной, у нас не было бы никаких оснований это скрывать. «Ошибка вождей НРПВО состоит в том, – заканчивал я, – что они больше озабочены приглушением неприятных для их партии слухов, чем вопросом, о котором в первую очередь следовало бы подумать: разоблачением чекистской агентуры за границей. Следовало бы решительно и беспощадно отсекать энкаведистскую лапу везде, где она тянется к нашему делу! Следовало бы вырвать с корнем советскую провокацию отовсюду, где она угнездилась! И для осуществления этой задачи, откровенность и гласность могли бы сыграть совершенно незаменимую роль».

Центральный орган народников «Рассвет» немедленно ответил мне резкой передовицей, где не было, однако, никаких новых фактов.

На этом, может быть, дело бы и кончилось. Но…

Как велика всё же роль фатума, цепи слепых случайностей, в человеческой жизни! Как часто они ведут нас «куда мы не хотим идти». После моей статьи, я стал получать письма с разных концов земли с изложением курьезных фактов и просьбами о дальнейшем освещении вопроса. Кончилось тем, что я предпринял, по собственной инициативе, небольшое следствие о деятельности НРПВО. Результаты были ошеломительны.

Чем дольше я работал, тем всё с более неумолимой ясностью вырисовывалось в моих глазах, что налицо не отдельные случайные вражеские лазутчики, не единичные ошибки, а широко разветвленная сеть, настолько охватившая всю организацию, что выходом могли быть только самые решительные реформы или, еще лучше полная ее ликвидация.

Характер моей борьбы с НРПВО радикальным образом изменился. Если прежде это была для меня защита монархической идеологии против республиканской, дискуссия между двумя фракциями антикоммунистической эмиграции, то теперь речь шла уже совершенно об ином: надо было дать отпор руке Кремля, которому весь аппарат «народников» безотказно служил.

В настоящий момент у меня в отеле, под кучей белья в шкафу, лежала папка документов, представлявших собою страшное оружие против Народно-Республиканской Партии. В моей записной книжке несколько страничек были покрыты шифрованными записями, составлявшими ключ к окончательной дискредитации партии в целом, с указанием адресов, дат и имен, против которых немыслимы были возражения. Наступал момент нанести удар.

И вот я стою под револьверным дулом, как мышь, попавшая в мышеловку! Какой дурак я был, что не слушал старших! Не говорил ли мне всего несколько дней назад старый монархист Вадим Александрович Скавронский:

– Дорогой мой, будьте осторожны! Разве вы не отдаете себе отчет в том, что вы для большевиков – бельмо на глазу? Не будем говорить о ваших личных качествах, но одно то, что вы новый эмигрант, делает вас для них невыносимым. Человек вашего калибра должен беречь свою жизнь если не для себя, то для дела.

Все эти клочки воспоминаний мелькали у меня в голове, тогда как кровь отливала от сердца перед лицом нелепой гибели. Но я уже чувствовал, как мной овладевает холодная ярость, которая охватывает меня лишь изредка, но которая достаточно оправдывает установившуюся за мною в известных кругах репутацию опасного человека.

Уж не ждут ли они, что я буду просить о пощаде! Никогда!

Между мною и дверью, у меня за спиной, стояла женщина, и, не видя ее, я предчувствовал, что она вооружена. Притом, если я попробую повернуться или сделать шаг назад, Маковецкий десять раз успеет всадить в меня дулю… Кричать? Бесполезно; даже выстрел не привлечет ничьего внимания снаружи дома.

Справа от меня было окно, за которым плавал серый туман.

«Мы находимся в rez-de-chaussee»[90], – подумал я.

Мгновение… и бешеным, стремительным прыжком я бросил всю тяжесть своего тела против хрупкой рамы.

Раздался оглушительный звон, обломки стекла, причиняя резкую боль, впились мне в лицо и руки, покрывшиеся горячей кровью… но уже я почувствовал свежее дуновение воздуха и понял, что я вырвался из страшной компании, где могли кончиться мои дни.

Мой расчет был совершенно ошибочным. Мы были, действительно, в нижнем этаже; но я забыл специфику местности. Выскочив из окна, я оказался на крутой узкой лестнице, откуда попал в дом, и под влиянием инерции не мог на ней удержаться. Я устоял на ногах и не упал, но безумный бег, которого я не в силах был удержать, понес меня вниз, в бездонную пропасть.

От этого дикого спуска память мне сохранила, кроме свиста ветра в ушах и впечатления, что стены падают прямо на меня, округлившиеся от ужаса глаза шедшего мне навстречу прохожего, которого я толкнул, перед тем, как опрокинуться в пространство… и страшный удар, от которого я потерял сознание.

Через неделю я смог выйти из госпиталя. Мне повезло почти до невероятия, я избежал не только смерти, но даже перелома костей и отделался ушибами.

Я чувствовал себя еще слабым и, когда я вошел в свою комнату, меня охватила глубокая усталость, и я бессильно упал в кресло.

Мой рассеянный взгляд остановился на углу шкафа, и я вдруг с проклятиями вскочил на ноги. Замок был сломан, внутри всё перерыто, сунув руку под белье, я почувствовал шершавое дерево. Бумаги, плод почти годовой работы, исчезли!

Растерянный, обозленный, я стоял, сжимая кулаки и бесплодно упрекая себя, что не спрятал их лучше. За моей спиной раздался стук в дверь.

Я отворил и отшатнулся. Передо мною стояла женщина, которую я встретил около Сакре-Кер.

Жестом я пригласил ее войти и с видом ожидания остановился перед нею.

– Вы, должно быть, думаете обо мне очень плохо, – произнесла посетительница после долгой паузы, нервным движением вертя в руках черную сумочку. – Между тем… поверьте, что я никогда не желала вам зла, и если я вам повредила…

– Мадам, – сказал я холодно и враждебно, – если вы думали оказать мне услугу, заманив меня в ловушку, где я едва не расстался с жизнью, – прошу вас удержать порывы благосклонности и больше не оказывать мне услуг. Умереть я, если будет нужно, сумею без вашей помощи.