Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 46)

Выяснилось — точнее, это Чистюля успел выяснить и теперь рассказал — на входе монтируют рамку, прямо как в аэропорте или в банке. И отныне типа повышенный уровень контроля. Причем, судя по всему, не на день или два, а до «изменения ситуации».

— Это плохо — сказала Аделаида — Значит, опять нам кто-то угрожает. Ой, Трюцшлер, не кривись ты так! Разве это смешно, когда соседи, с которыми столько лет мы жили в мире, вдруг на нас умощнели? И разве неясно, что сами бы они этого не сделали. Ведь ни им, ни нам это не выгодно, куда логичнее жить дружно, разве нет? Значит, есть кто-то, кто все это затеял и кому это очень на руку.

Чистюля закатил глаза и покачал головой.

— «Умощнели»?! Это что вообще? Нет, все, больше ни слова, а то я сейчас умру со скуки — и учти, любой суд мира признает тебя виновной!

— Рамку установили из-за Штоца — сказал Гюнтер, что стоял впереди.

— Точно — поддержал его старший Кирик — Он не просто странный был. Он говорил всякую муть. А может, и не только говорил…

— В смысле? — уточнила Ника. Она подошла — порозовевшая, запыхавшаяся — опаздывала, а урок вот-вот должен был начаться. Ей, подумала Марта, подходит эта помада, хотя Жаба опять будет свирепствовать — Что значит «не только говорил»? Как вы вообще можете думать о том, что Штоц — изменник! Если он тебя, Хойслер, поставил на место…

Гюнтер улыбнулся:

— «Поставил»! Что ты вообще понимаешь! Хотя, вы же все заглядываете в рот, своей помеси Баумгертнер, о чем с вами разговаривать.

— А ну повтори — тихо сказал Чистюля.

— Да сколько угодно — Гюнтер покачал головой — Люди, вы вообще бы мозги включили: кто был главным любимцем у Штоца? Она. На кого работал Штоц? И против чего паскудненько так все время подстрекал? Против наших — и за псоглавцев! И ее вчерашний пост в группе: типа, сидите по домах, на улицу не суйтесь — он вообще о чем, по-вашему? Откуда у тебя инфа, а, Баумгертнер? Молчишь? А может, от Штоца? Чтобы ему было проще свалить? А перед тем, как свалить, кое-что устроить в городе…

Ника покрутила пальцем у виска:

— Ты бредишь, Хойслер?

— Ничего он не бредит — сказал старший Кирик — Рамку не просто так поставили. И обыски ночью были тоже не случайно. Ищут бомбу.

Аделаида прикрыла ладонью рот:

— Неужели атомную?!

— Может, и атомную.

— Сратомную! — сказал Чистюля — Но с темы, Хойслер, съезжать не надо. Баумгертнер — мой друг, еще раз услышу, что называешь ее помесью…

Гюнтер поднял руки:

— Да не вопрос. Не нравится — давай употребим другой термин. Как там Жаба говорила это называется? Продукт межвидового скрещивания? Гибрид? Так будет норм, Баумгертнер? Все сугубо научно, согласись. И что все-таки с инфой, а? Откуда она у тебя так удачно появилась?

— Не твое собачье дело, Хойслер — Марта сдерживалась из последних сил, чтобы не позволить кипящей желто-багряной ярости клокочущей в ней — не позволить этому удушающему вареву вырваться наружу — Если это все, что можешь сказать, лучше заткнись.

— Народ, чего стоите? Звонок вот-вот, давайте, да нет, я после вас, учитель на урок не опаздывает, а задерживается, мне точно от господина Вакенродера ничего не будет — Виктор имел замечательный вид: то ли несколько дней на свежем воздухе так подействовали, то ли. Он старомодно откланялся, пропуская вперед Аделаиду, подмигнул Чистюле с Марте из Никой, а Гюнтера похлопал по плечу — Слышал, ты интересуешься биологией. Передам госпоже Фрауд, ей как раз были нужны волонтеры, чтобы нарыть червяков для урока.

Все как-то разрулилось само собой, кто-то засмеялся, глядя, как, разувшись балансирует на одной ноге Чистюля, ребята таращились на Аделаиду (Вегнер — не таращился!), потом действительно прозвенел звонок, и все без особенной спешки пошли в класс — сегодня первый урок был у госпожа Форниц, а она никогда не приходила вовремя.

Вот только Марта понимала: в действительности ничего не разрулилось. Все только начинается. Она видела, как слушали Гюнтера в очереди. Как оборачивались посмотреть на них. Как кивали и перешептывались.

Наверное, за несколько уроков об этой его версии («Баумгертнер — любимица изменника Штоца») будет знать вся школа — кроме, конечно, учителей. А до вечера Марта для всех будет сообщницей, которая, конечно же лично, помогла создать бомбу.

Она и правда этого ожидала. Но все равно оробела, когда на большом перерыве, уже выходя из столовой, Чистюля спросил:

— Слушай, а для какого проекта Штоцу нужны были кости? И когда он успел тебя этим пригрузить?

— Особенно если учесть — напомнил Стеф — что он сначала исчез, а потом вел себя не пойми как.

Потом Марта пыталась разобраться, что же ее так зацепило. Слова Стефа или его небрежный, чуть снисходительный тон?

А может, просто накопилось — а этот разговор оказался последней каплей?

— Относительно «исчез, а потом вел себя не пойми как» тебе виднее — отрезала она — в последнее время только на уроках и появляешься — да и то через раз. Хотя для того, кто в конце четверти планирует свалить в Булавск, это логично: зачем зря тратить время, правильные оценки тебе все равно нарисуют, а старых друзей с собой не заберешь, лучше уж сразу отвыкать.

Чистюля разинул рот, а Стеф побледнел и напоминал сейчас статую Нестора-мученика из местного краеведческого.

— И относительно костей — вот, чтобы вы знали, о них вообще речи не было. Ты, Чистюля, себе насочинял невесть чего! А шла речь просто о старых рысянских ритуалах — плодовитости и всякого такого.

Она неопределенно махнула рукой. Не объяснять же им сейчас о Вегнере — она вообще не собиралась им о нем рассказывать, не дождутся!

— Это твое дело — отчеканил Стеф — ты не обязана перед нами отчитываться. Передо мной — точно нет. Зачем тратить время на того, кто все равно свалит в Булавск!

Он кивнул Чистюле и пошел вперед.

— Знаешь, Баумгертнер, ты бы иногда думала, а потом уже… — Чистюля сунул руки в карманы и шагал, немного сгорбившись, хмурый и утихший — как будто не в курсе, что Стеф с отцом уже несколько дней не разговаривает.

— Да ну! И с чего бы это?

— С того! Потому что упрямый и ехать не соглашается. Он уже спрашивал, можно ли будет в случае чего у меня зависнуть.

Марта сложила руки на груди и фыркнула:

— Поступок с большой «П»! Когда не надо напрягаться, чтобы сдать вступительные, можно себе позволить широкие жесты, побунтовать, убежать из дома. Хоть ты на это не ведись!

— Ты серьезно?

— Да! Да, я, блин, серьезно! Серьезнее никуда! И хватит на меня смотреть с этой своей вечной доверчивостью — кто я, по-твоему — Нивианна-с-камыша, утешитель беспомощных и убогих, что все понимает и все, блин, извиняет? Да нет! Ничуть! Ни ты, ни Штоц ваш любимый — не угадали! Он все тоже ожидал, когда я ударюсь о сыру землю и обращусь в царевну-педагогичку! Хрена два! Не дождетесь. И в Инкубатор я ходила только ради денег. Я вообще гибрид и помесь, сам же слышал — вот и подумай, стоит ли со мной в принципе связываться.

Марта понимала, что ее несет, что никакой логики в сказанном нет — но не могла остановиться. Просто не могла остановиться. Вокруг оказалось неожиданно много народа — стояли и таращились, словно им устроили бесплатное представление. И среди прочих таращились несколько мальков: Белка, Жук и Хобот.

Почему-то это возмутило ее больше всего.

Чистюля хватал ртом воздух, краснющий, словно обваренный кипятком. Марта не стала ожидать, пока он опомнится и удостоит соответствующей реплики — просто развернулась и пошла прочь. К черту. Все к черту. И пусть думают, что хотят, ей наплевать. Да пошли они все! Все!

Весь следующий урок господин Панасырь время от времени осаждал класс: те, кто пропустил представление, теперь наслаждались им в «Друзьях». Да и остальные, кажется, тоже. Когда наконец у кого-то с задних парт из девайса прозвучало: «Я вообще гибрид и помесь!» — господин Панасырь, который как раз писал на доске очередное уравнение, приказал немедленно сдать все телефоны и планшеты. Дальше наступила контрольная. И почему-то именно на Марту все оглядывались с ненавистью — как будто это она кричала на уроке и разгневала старого математика!

Имела я вас ввиду, решила она. Написала (точно зная, что по крайней мере одну задачку запорола), сдала и вышла из класса. Наплевать! На все наплевать!

А новости сыпались и сыпались. Их ей, ясное дело, никто не торопился пересказывать, но Марта не глухая, слышала все сама.

Сначала в вестибюле через какую-то безделушку перессорились три шестиклассницы. Верещали, горстями вырывали друг у друга волосы, одна со всего маха угостила коленом господина Лущевского, когда тот пытался их разнять. Шестиклассниц отправили к директору, вахтера увезли в больницу — у него неожиданно, уже после всего, случился сердечный приступ.

Потом что-то случилось в столовой, на кухне. Подробностей никто не знал, говорили, к служебному входу подъезжал «барсук», кого-то вывели, а обед потом задержали на полчаса.

Марте было хреново, тошнило и туманилась голова, и хотелось кого-то сожрать заживо — так, чтобы медленно и болезненно. Например, Чистюлю и Стефа, которые ходили с покерфейсами, делая вид, что ее вообще не существует.

Заходил господин Вакенродер — с посеревшим лицом и тусклым взглядом. Ни о столовой, ни об эпическом баттле в вестибюле не вспомнил ни словом. Зато сообщил, что господин Штоц временно в школе не работает, «до выяснения». Попросил не делать поспешных выводов и по возможности удержаться от сплетен. И — так, будет замещать господина Штоца госпожа Форниц, она как раз интересуется давними обычаями в связи с будущей постановкой. Что? Родречь? — и ее тоже будет преподавать, конечно, и классной руководительницей тоже назначается она — конечно, лишь временно, пока ситуация не прояснится.