Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 42)

Марта пила чай, лениво листала новости и думала, как бы заставить себя делать уроки. За последние несколько дней она их колоссально запустила; конечно, на нее сразу много чего свалилось, только кого это волнует? «Баумгертнер, почему ты не приготовила алгебру»? — «Мы ездили вчера к одной ведьме в Рысяны — Крысяны посоветоваться относительно моего неживого отца, ну и потом нас задержали егеря, а одна моя книга превратилась в порох — вот, собственно, почему». — «Тогда, понятное дело, другое дело, почему же ты сразу не сказала! В следующий раз сдашь. Если, конечно, тебя не похитят Великие Канализаторы».

Она почувствовала, что начинает засыпать, сказала себе: забей, один раз в жизни придешь без домашки, зато выспишься, раздевайся и ложись — но тут раздался звонок, кто бы это мог быть, и в девять вечера, неужели Будара, жирный придурок, приперся, чтобы что — Элизе мозги компостировать — или, может, мне? — сейчас я ему выскажу, сейчас он у меня…

Но это был не Будара. Это был отец.

— Привет — сказал он — Ты не звонила по телефону, и я решил, что просто приеду. Ты готова?

— В смысле? — зевнула Марта — К чему готова?

— Ты хотела, чтобы мы сходили к твоему Штоца. Я приехал. Пошли?

Глава 12. Три договора по цене одного

— Скажи, чтобы ты сделал, если бы удалось все… вернуть? Все переиграть, отмотать назад — понимаешь?

Штоц жил за три квартала от их дома — проще было дойти пешком, чем ожидать маршрутки. К тому же, отец теперь не очень любил ездить транспортом. Да и людей он, в принципе, не очень теперь любил.

— Переиграть? — уточнил он — Что ты имеешь в виду?

Марта промолчала — оглянулась, чтобы удостовериться, не показалось ли ей. Они шли дворами, уже минуты три, а то и дольше, вроде бы за ними двигали трое парней. Лиц она не видела — да и вообще не была уверена, что это именно парни, а не, например, взрослые женщины. В руках каждый держал по палке.

Марта вспомнила предупреждение Будары («сегодня на улицах вам ничего делать»), но тут-таки сказала себе: это разве предупреждение? Ни одной конкретики, ни одного факта. И кстати, он же хотел, чтобы я передала его слова Штоцу — так вот, пожалуйста, буду передавать. Зачем ожидать до завтра, если время аж так поджимает?

— Марта?

— Что? А, да. Переиграть — ну, в том смысле, что… если бы у тебя вдруг появилась возможность стать таким, каким ты был до всего этого. До того, как поехал за реку. Понимаешь?

Отец шагал рядом — как бы и не слишком быстро, но Марте приходилось поддерживать неслабый темп, чтобы не отстать. При этом вид имел такой, как будто вообще не устает, не даже запыхался.

Хотя, сказала она себе, с чего бы это — в мертвых дух не забивает, дурында.

По правде говоря, на эту авантюру Марта согласилась не вопреки Бударе с его предупреждениями. И тем более не для того, чтобы предупредить Штоца.

Просто — бессмысленно как-то выходило: столько дней докучала отцу, а когда он сам вспомнил и пришел — взять и все отменить.

В придачу она хотела раз и навсегда разобраться с этими загадками вокруг Штоца. Вряд ли будет лучшая возможность откровенно спросить: господин учитель, что вы сделали с Дроном и его семьей? И не пытайтесь пудрить мне мозги, мы с Паулем давно обо всем в курсе.

Пусть бы что он там знал, хоть бы кем был в действительности — он не осмелится угрожать Марте при отце.

А вот торговаться — почему бы и нет?

Ну же, пусть что-то предложит — а мы поразмышляем, взвесим…

Здесь она поняла, о чем думает — и похолодела: ты это всерьез, Баумгертнер? Штоц, может, убил Дрона с его родителями, а ты готова с ним торговаться?!

Она посмотрела на отца. Тот шествовал, почти не глядя ни по сторонам, ни себе под ноги. И хотя фонари здесь горели через один — ни разу не спотыкнулся.

— Расскажу тебе кое-что — сказал он негромко — еще до того, как мы попали в Средигорье — в учебке, только нас привезли — тамошний фенрих сказал: назад вы не вернетесь. Ни один из вас. Он сказал: у вас есть два варианта. Первый: превратиться в солдат. Второй: остаться гражданскими и одеть цинковые костюмы. В костюмах вас отправят назад — то, что смогут собрать. Солдатами вы, может, выживете, но возвращаться вам будет некуда и ни к чему. Гиппель спросил его: какой в этом смысл, во всей этой войне? Чужая страна, чужая земля. Вообще никакого шанса, что опять сделаем ее своей, это было ясно даже нам: во времена Совета Драконьих Зубов ее как-то умудрялись удерживать, но с тех пор слишком много всего изменилось. Фенрих ответил: смысл в том, что вы уже здесь. Остальное не суть важно.

— Слушай, я же вовсе не о том! Я о том, что, кажется, есть способ опять сделать тебя живым…

Отец посмотрел на Марту.

— Это — сказал он — лишь начало истории. Мы с Гиппелем и остальными нашли третий вариант. В Средигорье странные обычаи. Чем дольше мы там были, тем становилось понятнее: хотя бы поэтому, мы с ними никогда не будем жить вместе. Чужая страна, чужая земля. Можно торговать, сотрудничать, но не более того.

Он покачал головой, провел ладонью по волосам. Они у него и дальше росли, и Марта подумала: надо как-то попросить Элизу, хотя, ох, или захочет Элиза его стричь?

— В каждом селе, в каждом поселке, к которому мы попадали, у них обязательно было по особенной старой бабе. Все — седые, истлевшие, с гноем в глазах. Обычно они сидели у колодца и просто смотрели. Если погибали — весь поселок мстил, хоть бы чего это им ни стоило. Конечно, наши пытались их не трогать. Те, кто был в Средигорье давно, рассказывали разные вещи. Например, поговаривали, что старухи эти в действительности и не старухи. Что они — молодые девушки, с кожей белой, словно скорлупа первого страусового яйца, и нежной, как будто мягкая кожица под этой скорлупой. Глаза у них большие, белки ослепительно-белые, ресницы — как будто маховое перо в крыле орла. Ну и другое в том же духе. Мы, понятное дело, понимали, что деды смеются над нами, салагами, и все равно звучало это поразительно.

Марта обернулась. Трое парней притормозили у забора, один разломал палку на два — это оказался тубус — и вытянул сверток. Они начали клеить объявление прямо на забор — один держал, второй мазал, третий воровато озирался.

— Потом — сказал отец — мы отступали через один поселок. То есть, сначала мы наступали и шли как раз сквозь него, а потом уже возвращались. И Гиппель услышал плач. Там остались дети, брат и сестра, в подвале, родители успели спрятать. Это было бессмысленно, де Фиссер всех нас тысячу раз проклял — и себя самого, что связался с такими сопляками — но именно он приказал: детей спасти из-под обломков, взять с собой, накормить и напоить. Кое-кто был против: Кабан, например, говорил, что их подберут свои — местные из банды «Худых гулей» как раз шли за нами. Но детей мы все-таки забрали. А минут за семь после того, как де Фиссер отвел нас оттуда, по поселку ударили из «соловушек».

— Подожди, наши же и ударили?

— Нет — спокойно ответил отец — наши просто поставляли их в Средигорье. Война войной, а бизнес бизнесом. Если между ними вообще существует разница. И вот, поселок плотно так запели «соловьями», сначала в одном диапазоне, потом в другом. Нас зацепило по касательной, двух мы тогда потеряли, де Фиссер забрал их жетоны, повесил себе на шею. Он обвинял себя в том, что все-таки согласился задержаться; считал, что иначе все свои уцелели бы.

Где-то со стороны старого рынка вдруг завизжала сигнализация, потом вырубилась — и в нескольких многоэтажках сразу погасли окна. Ну и фонари на улице соответственно.

Марта вытянула мобилку, чтобы подсвечивать себе. Отец шествовал так, как будто ничего особенного не случилось, видел он в темноте не хуже, чем при свете. Может, даже лучше.

— «Соловушки «смешали нам все карты: сошла лавина, перевал завалило, местность никто из наших толком не знал. Шли наугад. Дети только усложняли ситуацию: были в шоке, есть-пить не хотели, девочка лет трех все время звала какого-то Йаха. Когда сделали привал, Сантехник начало безостановочно рвать. Рвал он скорпионами — мелкими, черными, мы их называли семенами. Под утро Сантехник умер, но те же симптомы проявились у Пингвина и Винта. Стало очевидно, что мы где-то — вероятнее всего, в поселке — подхватили предсмертное проклятие. Спрут — он знал эти вещи — сказал: больше шансов, если разделимся. Хотя бы на две-трое суток. За это время инфицированные отсеются, а те, кого не зацепило, получат шанс выжить. Но де Фиссер решил иначе. Он нашел на карте какое-то селение и повел нас туда, всех.

Марта слушала не перебивая. Вообще-то они уже пришли, но она не видела смысла торопиться: дом, в котором жил Штоц, тоже стоял без единого освещенного окна, а в темноте ломиться в гости — как-то неудобно все-таки. А отец не так часто рассказывал ей о том, что с ним случилось в Средигорье.

Такое — никогда не рассказывал.

— «Худые гули», в итоге, вышли на нас. Так мы потеряли еще нескольких. Если бы не пара наших «зеркалец» и «гребешков», нас бы вообще размазали, а так — удалось сбить со следа. Потом мы пришли в село, которое де Фиссер нашел на карте. Но там уже кто-то побывал — или наши, или какая-то из банд — причем совсем недавно. Сил у нас не оставалось, у Спрута, Ланцета и Кабана проявились первые признаки инфицированности, а Гриб, Нарвал и Махорка были уже на последней стадии, бросать их никто не хотел, решили переждать ночь, похоронить — а там по ситуации. И вот ночью в село пришла старуха. Мы с Гиппелем как раз стояли на часах, потому могли поклясться чем угодно: это была именно старуха.