Владимир Пузий – Дитя псоглавцев (страница 35)
Ох, подумала она, это же так очевидно! Так просто и очевидно!
Поэтому теперь на повестке дня у Марты стояло несколько вопросов.
Пункт первый: выяснить, как именно Королева могла оживлять мертвых.
Пункт второй: возродить давний обычай. Заставить, чтобы в Королеву Лесов и Полей опять поверили.
И, наконец, проще всего: стать распроклятой Королевой.
А поскольку Марта не была наивной, о нет, у нее уже давно был запасной вариант. Собственно, лишь призрачный шанс, который — если все сложится — в отдаленной перспективе может принести свои плоды. Но кто бы в ее положении разбрасывался даже призрачными шансами?
Именно поэтому, еще с вечера, у нее в сумке и лежали «Магия, колдовство и беседы с умершими». Просто так, на всякий случай.
— Марта? — кашлянул Чистюля — Ты в порядке?
— Лучше не бывает!
— Угу, это хорошо — он потянулся пальцем ко рту, чтобы выкусить заусенцы, но поглядел на Марту и убрал руку. Вздохнул — Слушай, мы почти на месте. Ты… сильно спешишь? Я думал… может, посидим несколько минут, поговорим.
Они стояли на перекрестке, в центре которого росло несколько кустов малины. Ягоды висели нетронутые — большие, багряные, по одной полз сонный клоп. У обочины прислонился бетонный панцирь автобусной остановки — без козырька, с многочисленными граффити на боковинах. Там, где раньше была скамья, чернело старое кострище. Вывеска «…ЫСЯНЫ» лежала в зарослях крапивы — в ранних сумерках казалось, что это легендарный клинок, брошенный рыцарем-дезертиром.
Марта с тоской подумала о том, что так оно и бывает. Вы дружите сто лет, а потом человек берет и все портит. Видите ли — влюбляется. И в придачу решает сообщить тебе об этом не в кафешке, не после похода в кино, а посреди такого чудесного пейзажа.
Кого-то другого просто послала бы, но Чистюля есть Чистюля. Он на такое не заслуживает.
Как будто, с злом подумала она, ты заслуживаешь — чтобы выслушивать здесь его откровенности!
— Знаешь, если не горит, давай как-то позже. Прабабка ожидает. А я еще хотела заглянуть на кладбище.
Он помогал, не понимая, даже хотел было спорить, но Марта не дала ему ни шанса. Развернулась и пошла вдоль зарослей крапивы, направление она примерно представляла, хотя в прошлый раз они подходили с другой стороны.
Дорога была в рытвинах и лужах, и пока они с Чистюлей шли, мимо не проехало ни одной, самой раздолбанной машины. Чистюля молчал с какой-то обреченной решимостью, было ясно, что первым он не заговорит, хоть стреляй.
Марта стрелять не собиралась и делать ничего не хотела: сам виноват, головой надо думать, да-да, именно головой, а не чем попало!
С обеих сторон дороги стояли растрепанные, влажные кусты, их листья были самых разнообразных цветов, от оранжевого до ярко-красного. Марта даже залюбовалась этой игре красок, вот, сказала себе, хоть бы сколько ты ворчала, пусть бы как жалилась на жизнь, а все-таки здесь красиво. Вопреки всему этому дерьму, которое мы устроили — очень красиво.
Потом они вышли к кладбищу. Здесь давно никого не хоронили, и церкви тоже не было — лишь погорелый остов. Ее сожгли, кажется, во времена последнего дракона, а заново отстраивать не стали: не для кого. Рысяны уже почти вымерли, каждый второй дом стоял заколочен, в некоторых устраивали себе логово лисы и куницы, на чердаках днем спали совы, а в почтовых ящиках гнездились мыши-полевки. Еще года три-четыре назад Чистюля обожал выбираться к прабабке с ночевкой на несколько дней, возвращался с гигабайтами фотографий, а если удавалось — и с трофеями: когтями, пером, пару раз — с черепами каких-то больших грызунов.
На кладбище вся эта «Вайльд пленет», наверное, тоже роилась и бурлила, но сейчас, в конце сентября, те, кто мог закуклится, свернуться клубочком или улететь на юг, так и сделали. Здесь остались только пожухлая трава, сухостой и могилы.
И Марту это полностью устраивало.
Она пошла вдоль каменных надгробий. Чистюля, из деликатности или продолжая дуться, еще больше отстал.
Мамину могилу она нашла без труда. Всегда так было: что-то внутри, под сердцем, срабатывало безошибочно, словно в Марту взяли и вживили компас.
Она остановилась возле ржавой оградки, которую оплел плющ. Плита почти спряталась под плетением трав. На букве «В» сидела крошечная лягушка, смотрела в никуда и казалась вырезанной из темного дерева.
Прости, что давно не наведывалась, сказала маме Марта. Знаю, что это свинство, и что никакие дела его не оправдывают.
Я, сказала она, забываю. Все время забываю. Как будто до восемнадцати ты молода, а потом раз — и начинаешь становиться старше. Становиться старше и забывать. Я помню, как ты смеялась, твои любимые жесты, в какой юбке ты любила ходить, что боготворила мороженое с орехами и шоколадными крошками. И я абсолютно не помню тебя самой. Как человека.
Я чуть не поверила, что ты настоящая вообще мне причудилась. Что я выдумала тебя, как дети выдумывают мнимых друзей или какие-то бессмысленные оправдания тому, что случилось — лишь бы не сознаваться самим себе в правде. В том, например, что с ними никто не хочет дружить. Или в том, что их мама в действительности была не обычной женщиной, а чудовищем с головой собаки, с хвостом, шерстью, когтями; чудовищем, которое говорило собачьим языком, и было не прочь полакомиться человечинкой.
Бред, да? А они почти заставили меня поверить. А с тех пор как тебя не стало прошло всего пять лет. А я, мне понадобился альбом со старыми снимками, чтобы удостовериться.
Представляешь, мама?! Определенное время я действительно в это верила! Не знаю, как буду смотреть в глаза бабушке Дороте. Хотя — это еще огромный вопрос, увижу ли я бабушку Дороту. Элиза хочет, чтобы мы уехали из Ортынска. Я против, но, если честно, понимаю, что, может и придется.
Ох, ма, еще одно. Элиза… я рассказывала тебе о ней, но она оказалась не совсем такой, как я себе представляла. Она… я надеюсь, ты не обидишься, если я скажу…
— Марта — тихонько позвал Чистюля.
Она обернулась, раздраженная. И, уже когда вращалась, поняла: Бен не отвлекал бы ее зря. Во-первых, обиделся же, во-вторых, не такой он человек.
Он стоял около чьей-то безымянной могилы — там плиты вообще не было, только невысокий памятник в виде ангела, который распустил свои кожистые крылья. Голову ангел давно потерял, место скола щедро заросло белесым лишайником — и сейчас этот лишайник уминали, срывая когтями, две лапы с огромными шпорами.
Заметив, что Марта на него смотрит, владелец лап встрепенулся. Вытянул шею вверх и вперед, в горле у него заклокотало, гребень налился багрянцем, перья натопорщились — пышные, словно измазанное сажей, на хвосте — с красноватыми вкраплениями.
— Не делай резких… — прошептал Бен.
Петух прервал его гневным, пронзительным криком и хлопаньем крыльев — со стороны казалось, что у ангела выросла вторая пара и теперь памятник пытается взлететь.
Прежде чем Марта успела ответить, петух перепрыгнул на кривоватую яблоньку, которая прислонилась на самом крае кладбища. Ветки под ним зашатались, несколько яблок с глухим стуком упали в крапиву. Она стояла здесь стеной — невероятно высокая, по плечи взрослому человеку. Целое поле крапивы, подумала Марта, как будто кто-то умышленно ее засевал и выращивал.
Петух тем временем потоптался по ветке, устроился удобнее и утих — лишь следил за Мартой и Беном лютым желтым глазом.
— И зачем устраивать шум — сказала Марта с такой себе легкой расслабленностью — один стремается, другой горло дерет. Что вы с ним не поделили, Чистюля?
— Перья — сообщил вдруг голос из-под яблоньки — Бенедикт хотел научиться красиво писать от руки — и для этого ему понадобились перья. О том, что их следует выдергивать у гусей, он, конечно же, не знал.
— Но это когда было… — протянул Чистюля.
— Не так уж и давно — отрубил голос — А у петухов, мой дорогой, долгая память.
Невысокая, съеженная фигура вышла из-под яблоньки — и в первое мгновение Марта решила, что это петух-скандалист превратился в старушку. Но нет, он и дальше сидел на ветке и наклоняя так и сяк голову, наблюдал за своим обидчиком. А вот прабабка этого обидчика, словно ничего и не случилось, пошла к гостям.
До недавнего визита Марта ее ни разу не видела: госпожа Лиза редко наведывалась в город, а у Марты не было причин ездить в Рысяны. Во время прошлого визита они перекинулись несколькими малозначительными фразами, добрый день/до свидания, наведывайтесь, детки/благодарю, непременно. Бен в детстве прабабку боготворил, и чем старше становился, тем более скептично о ней отзывался. Словно ему было неудобно, что она вообще существует на свете такая вот: сморщенная, с морщинистым, мятым лицом, с сухенькими ручками, в застиранном платье и древних кожаных ботинках. Прабабка его стеснений не замечала, хлопотала по поводу своего обожаемого Бенедикта, закармливала вкусняшкой, пыталась расчесать ему волосы, пришить оторванную пуговицу, или расспрашивала об успехах в школе. Но сколько бы при друзьях он не косился на нее волком, все-таки исправно носил гостинцы, убивая по два часа на дорогу туда и обратно.
Сейчас, глядя на старушку, Марта впервые подумала, что у Чистюлю были поводы так отмораживаться. У себя во дворе госпожа Лиза выглядела хоть и не очень свежо, и вполне ухоженно. И вела себя адекватно.