Владимир Пропп – Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. Русская сказка (страница 182)
Такова, например, сказка «Дурак и береза» (тип 1643, Аф. 402). Дураку по наследству достается бык. Он ведет его продавать на ярмарку. В лесу он проходит мимо старой высохшей березы. «Ветер подует – и береза заскрипит». «Почто береза скрипит? – думает дурак. – Уж не торгует ли моего быка?» (дурак рассматривает мир только в отношении к самому себе). Он требует 20 рублей, «а береза ничего ему не отвечает, только скрипит; а дураку чудится, что она быка в долг просит». Дурак согласен отдать его в долг за 20 рублей, привязывает его к березе и на следующий день приходит за деньгами. Но быка съели волки, а береза скрипит по-прежнему. C досады дурак валит березу, а под ее корнями обнаруживает клад – котел с золотом.
В других сказках никакой удачи герой не достигает. Так, в сказке «Дурак делает покупки» (тип 1681, Аф. 400; ср. FFC 66, № 1689) братья посылают дурака «в город к празднику по хозяйству закупать. Всего закупил Иванушка: и стол купил, и ложек, и чашек, и соли; целый воз навалил всякой всячины». Далее сказка рассказывается следующим образом: «Едет домой, а лошаденка была такая, знать, неудалая, везет – не везет! „А что, – думает себе Иванушка, – ведь у лошади четыре ноги, и у стола тож четыре; так стол-то и сам добежит!“. Взял стол и выставил на дорогу. Едет, едет, близко ли, далеко ли, а вороны так и вьются над ним да все каркают. „Знать, сестрицам поесть-покушать охота, что так раскричались!“ – подумал дурачок; выставил блюда с яствами наземь и начал потчевать: „Сестрицы-голубушки, кушайте на здоровье!“ А сам все вперед да вперед подвигается. Едет Иванушка перелеском; на дороге все пни обгорелые. „Эх, – думает, – ребята-то без шапок; ведь озябнут, сердечные!“ Взял понадевал на них горшки да корчаги». В таком духе он действует и дальше. Братья его колотят.
Сказка эта во многих отношениях очень интересна. Дурак видит мир искаженно и делает неправильные умозаключения. Но внутренние побуждения его – самые лучшие. Он всех жалеет, готов отдать последнее и этим вызывает несомненную симпатию.
Другого рода глупость изображается в сказке «Набитый дурак» (тип 1696 Аф. 403–404). Дурак здесь все говорит и делает невпопад, слишком поздно. Сказка эта очень коротка, ее можно привести полностью.
Жили-были старик со старухою, имели при себе одного сына, и то дурака. Говорит ему мать: «Ты бы, сынок, пошел, около людей потерся да ума набрался». – «Постой, мама, сейчас пойду». Пошел по деревне, видит – два мужика горох молотят, сейчас подбежал к ним; то около одного потрется, то около другого. «Не дури, – говорят ему мужики, – ступай, откуда пришел»; а он знай себе потирается. Вот мужики озлобились и принялись его цепами потчевать: так ошарашили, что едва домой приполз. «Что ты, дитятко, плачешь?» – спрашивает его старуха. Дурак рассказал ей свое горе. «Ах, сынок, куда ты глупешенек! Ты бы сказал им: „Бог помочь, добрые люди! Носить бы вам – не переносить, возить бы – не перевозить!“ Они бы тебе дали гороху; вот бы мы сварили, да и скушали». На другой день идет дурак по деревне; навстречу несут упокойника. Увидал и давай кричать: «Бог помочь! Носить бы вам – не переносить, возить бы – не перевозить!» Опять его прибили; воротился он домой и стал жаловаться. «Вот, мама, ты научила, а меня прибили!» «Ах ты, дитятко! Ты бы сказал: „Канун да свеча!“ Да снял бы шапку, начал бы слезно плакать да поклоны бить; они б тебя накормили – напоили досыта». Пошел дурак по деревне, слышит – в одной избе шум, веселье, свадьбу празднуют; он снял шапку, а сам так и разливается, горько-горько плачет. «Что это за невежа пришел, – говорят пьяные гости, – мы все гуляем да веселимся, а он словно по мертвому плачет!» Выскочили и порядком ему бока намяли! (тип 1696 А, Аф. 403).
Сказка эта тоже не лишена философского смысла. ‹…› Дурак этой сказки услужлив, доброжелателен, хочет всем угодить. Но он всегда опаздывает, прошлое применяет к настоящему и, несмотря на всю услужливость, вызывает гнев и получает побои. Народ любит немножко глупеньких, но хороших, и не жалует умников, которые думают только о себе.
Тема глупости очень широко распространена в сказке, и здесь нет необходимости подробно останавливаться на всех сюжетах. Глупцами могут оказаться решительно все, независимо от возраста, пола и социального положения. В приведенных примерах дурак выведен активно действующим лицом. Но есть сказки, в которых глупец оказывается одураченным более хитрыми людьми, пользующимися его глупостью. Глупостью отличаются, например, старухи, даже если они добрые и сердобольные. Такая старуха пускает к себе ночевать солдата, который называет себя «Никонец, с того свету выходец». C ним она посылает для своего умершего сына на тот свет холста, денег и всякого добра (тип 1540, Аф. 391). Баба продает в долг быков, но одного из них оставляет себе под залог. Покупатели исчезают навсегда. Этим она выводит из терпения своего мужа, который отправляется искать еще более глупых и обычно их находит. Подобная отправка – весьма простой композиционный прием, позволяющий путем встреч нанизывать один за другим самые разнообразные эпизоды. В такую цепь попадают и сказки о глупом барине и кумулятивная сказка о глупой девке и др. Сказки, в которых глупцом выведен барин, а одурачивает его мужик, приобретают острый сатирический характер. По своей композиционной схеме эти сказки перекликаются со сказками о шутах, хотя смысл их совершенно другой.
Не буду пересказывать все сюжеты, в которых выводятся дураки. Приведенные примеры дают о них достаточно ясное представление.
Есть и другая группа сказок о дураках и глупцах. Действующие лица в них – не один человек, а группа. Это или нерусские (татары, цыгане, немцы), или жители одной какой-нибудь местности.
Сказки о глупых народах – международное явление. Старая наука считала такие сказки проявлением национального антагонизма и пользовалась ими в реакционных целях. Между тем этнографы-собиратели хорошо знают, что насмешливое отношение имеется не только по отношению к представителям других национальностей, но и по отношению к жителям соседних селений, особенности которых вызывают добродушную насмешку, вовсе не исключающую дружеских, добрососедских отношений. Такие сюжеты возникают из естественного стремления подразнить своего ближнего. Сюжеты эти в большой доле международные, национальное же приурочение подвержено колебаниям и у разных народов различно. Из этого видно, что суть и основа сюжета – не национальный антагонизм, суть – в комизме положений. Это в особенности относится к русским материалам. Репутацией недалеких у нас пользовались пошехонцы (т. е. жители Пошехонского уезда Ярославской губернии), имя которых даже стало нарицательным. Однако такое приурочение не является фольклорным и не принадлежит самому народу. Мы тщетно будем искать «пошехонцев» в любых известных нам сказочных сборниках – народ их не знает. Следует предположить, что такое приурочение у нас создалось не в народной среде, а является результатом литературной обработки народных сюжетов. В 1789 году вышло первое издание книги В. Березайского «Анекдоты, или Веселые похождения пошехонцев»[962], издававшейся затем много раз и имевшей большую популярность. В Западной Европе анекдоты такого рода подвергались соединению и обработке гораздо раньше, чем у нас, и составляют основу некоторых народных книг, как, например, о шильдбюргерах (т. е. жителях города Шильды, 1-е издание 1597 года), о семерых швабах и др. ‹…›
Из анекдотов, приуроченных на Западе к своим «пошехонцам», а у нас – просто к глупцам, без обозначения национальности, наиболее распространены следующие: глупцы тащат корову на крышу, где растет трава; вгоняют лошадь в хомут и никак не могут ее запрячь; строя дом, забывают об окнах и вносят свет в мешках; сеют соль; пробуют доить кур и т. д. В этих случаях герой сказки им помогает, учит их, а они его благодарят и награждают. Но часто такие глупцы от своей глупости гибнут или страдают. Глупец рубит сук, на котором сидит, и несмотря на предостережение мужика падает в воду. Глупцы собираются стрелять, один из них заглядывает в дуло. Спуская с горы жернов, один из них просовывает голову в отверстие, чтобы узнать, куда скатился жернов. Такие сказки рассказываются реалистически, но их реализм носит условный характер, как и реализм других видов новеллистической сказки. Они отнюдь не являются копией с действительности. Глупость героев дает возможность осуществления одного из основных принципов сказочной поэтики: невозможное для обычного человека становится возможным для глупца, а сказка стремится именно к необычному, невозможному в бытовых условиях. Эти бытовые условия обрисованы очень реалистически, но само событие обычно абсолютно невозможно в реальной жизни.
Выделяя сказки о глупцах и присматриваясь к их героям, мы приходим к заключению, что глупость здесь нечто большее, более значительное, чем только художественный прием для создания необычайных ситуаций и комических происшествий. Эти сказки принадлежат более широкому кругу комических сказок, комизм которых производит на современного человека иногда несколько странное впечатление. Так, среди анекдотов о глупцах есть такие, в которых герой мнит себя умершим. Он убежден, что умер, и это дает возможность для комических реплик. Добрый удар плеткой приводит его в себя. Смещение сознания мы имеем в эпизодах, которые повествуют о том, что один из супругов находит другого спящим на месте работы, обычно жатвы. Его обстригают, вымазывают дегтем, облепляют перьями и проч., и, проснувшись, герой уже не узнает себя. Он уже не он, он спрашивает других о том, кто он. Если включить в круг сравнения еще сказки о шутах и их страшных проделках над ближними без всякой цели, только ради какой-то грандиозной насмешки, то мы невольно вынуждены будем предположить, что эта оргия глупости, шуточности стоит в какой-то связи со средневековыми так называемыми праздниками дураков (