Владимир Пропп – Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. Русская сказка (страница 181)

Сличение пушкинской сказки с народными показывает, что Пушкин очень точно следовал оригиналу. Он снабдил свою рукопись рисунками: изображен старый бес. Балда с зайцем на коленях, бесенок и лицо бородатого попа в скуфье, к которому тянется рука, готовая дать щелчок. Предположение Б. В. Томашевского, будто Пушкин заимствовал сюжет из сборника братьев Гримм Der Junge Riese («Юный великан»), ни на чем не основано.

Сказка эта, как в фольклоре, так и у Пушкина, целостная. Между тем сюжета этого в указателе Аарне нет. Сказка разбита на мотивы (состязание в беге, в свисте и т. д.), и каждый такой мотив получает отдельный номер. Таких мелких мотивов очень много, и в указателе они даются в разделе «Сказки о глупом черте» (типы 1000–1199). Хотя в этих сказках глупый черт действительно имеется, сказка все же не о нем, а о батраке и его хозяине, но об этом указатель умалчивает. Раздробление сказки на «типы» затушевывает социальную остроту повествования.

Батрак может довести своего хозяина до гибели и разорения и иначе: он исполняет все его приказания буквально. Так, например, хозяин, уходя, приказывает хорошо караулить дверь амбара. Батрак снимает дверь с петли, идет с ней в кабак и там ее караулит. Тем временем кабацкие пьяницы очищают амбар. Хозяин приказывает ему зарезать барана. На вопрос: «Которого?», он отвечает: «Который на тебя посмотрит». Но в стаде все бараны уставились на работника, и он режет все стадо. Исполняя приказание буквально, он убил детей хозяина (см.: коммент. к Аф. 150) (Афанасьев, 1957, I, 496–497). Иногда хозяин и хозяйка пытаются бежать из дому от своего работника. Традиционный сказочный мотив бегства здесь изменен: бежит не герой, преследуемый своим врагом, а наоборот, бежит враг, но герой его настигает, губит его жену (сталкивает ее сонную в воду или в пропасть), а у своего хозяина вырезает ремень из спины. Проделки работника, исполняющего все приказания хозяина буквально, напоминают проделки Эйленшпигеля. Однако русский герой не довольствуется мелкими насмешками, как Эйленшпигель, которого хозяин выгоняет, а Эйленшпигель ищет другого хозяина и проделывает то же самое. Русский работник губит и разоряет своего хозяина. Момент социальной борьбы именно в русских сказках составляет их содержание.

Сказки о попах. Уже в сказках предыдущей группы нанимателем работника часто является священник. Однако духовный сан хозяина не обязателен. Но есть и такие сказки, в которых самый сюжет связан с духовным саном как таковым (насмешка над богослужением и проч.). Эти сказки подтверждают слова В. Г. Белинского о духовенстве, сказанные им в его предсмертном письме к Гоголю по поводу «Выбранных мест из переписки с друзьями». Белинский писал: «Неужели в самом деле Вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и всего русского народа? Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? Про попа, попадью, попову дочь и попова работника… Не есть ли поп на Руси для всех русских представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства? И будто всего этого Вы не знаете? Странно!» (Белинский, X, 215).

При жизни Белинского такие сказки не печатались. Афанасьев напечатал подобные сказки в Женеве под названием «Заветные сказки», о чем говорилось выше. Белинский знал их по устному исполнению. В своем утверждении относительно презрения народа к духовенству он, конечно, прав. Но неправ он в другом: презрение к попам – не национально русская, а международная черта ‹…›

Что отрицательное отношение народа к духовенству – черта международная, видно по тому, что некоторые сатирические сюжеты о попах имеют международное хождение. Такова, например, знаменитая сказка о ловкой красавице, замеченной попом на исповеди. К ней же напрашиваются дьякон и дьячок. Она зовет их всех в разные часы, на один вечер, а затем прячет их одного за другим в сундук с сажей. Муж вывозит их в сундуке и показывает или выдает за чертей. На глазах у толпы он выпускает их из ящика (тип 1730, ЗВ 35).

Сюжет этот очень популярен. Он имеется и в старой русской повествовательной литературе (повесть о Карпе Сутулове), и у Гоголя (где из поповской триады сохранен только дьячок), и, по-видимому, фигурировал как народная комедия. В «Записках из мертвого дома» у Достоевского каторжники разыгрывают данный сюжет. В Западной Европе возникновению и развитию таких сюжетов способствовало вынужденное безбрачие католического духовенства; нарушение его вызывало острое внимание и повышенный интерес и приводило ко всякого рода рассказам и анекдотам, которые начали получать широкое распространение в эпоху Ренессанса в связи с антиклерикальными настроениями эпохи (Боккаччо). В России духовенство часто вступало в вынужденное супружество, так как по смерти священника место его закреплялось за зятем. Молодой священник получал по определению духовного начальства место вместе с женой. Такие браки не всегда были счастливыми. Овдовевший священник не имел права вступать в новый брак. Все эти условия отчасти объясняют широкое распространение сюжетов о любвеобильных попах. При таких условиях и жены священников не всегда соблюдали супружескую верность, и есть сказки, повествующие именно о похождениях попадьи. Другой порок, который часто высмеивается в сказке, – это жадность, скупость и взяточничество. ‹…› Прямой сатирой на взяточничество является сказка о похоронах кобеля или козла, помещенная Афанасьевым в «Заветных сказках». Кобель случайно обнаруживает в земле котел с золотом. Мужик хочет похоронить кобеля по-христиански. За взятку поп его хоронит, а архиерей за еще большую взятку отводит жалобу дьячка, с которым поп не поделился.

Сюжетов о попах в русском репертуаре довольно много (см. тип 1725–1830). В них вырисовываются неприглядные качества старого дореволюционного духовенства, влачившего жалкое существование, жившего на подачки, качества, раскрывающие жадность, некультурность, нечистоплотность и беспринципность.

Сатира в этих случаях носит крестьянский характер. Она направлена против духовенства, а не против религии как таковой. Но есть сказки, в которых высмеивается богослужение. Такие сказки, конечно, могли рассказываться только теми, кто в Бога не веровал. Они подрывали не только личный авторитет священников, но уничтожали благоговейное отношение к церкви, богослужению, а вместе с тем и к самой религии. В этих сказках высмеиваются богослужение и попы как служители культа. Сельское духовенство стояло на весьма низком культурном уровне. В глухих местах священники иногда ставились прямо из крестьян, не знавших грамоты. Отсюда такие сказки, как «Поп Пахом». Вся соль этих сказок – в исполнении. Они частично распеваются на мотивы церковного пения.

Так, поп и дьякон договариваются о взятке или покраже.

Посмотри-ка в окошко, нейдет ли кто, не несет ли что.

Старуха идет, масла несет.

Подай, господи!

…

Идет мужик, несет дубину на поповскую спину.

Тебе, господи! (Онч. 262).

Одновременно жадность духовенства и высмеивание церковной службы.

Все безграмотны – вся деревня, поп, дьякон, дьячок. Приезжает архиерей. Поп поет:

«О – о – о, из-за острова Кельяострова

Выбегала лодочка осиновая, (протяжно)

Нос, корма раскрашены» и т. д.

Дьякон также:

«Из-за острова Кельяострова…»

А дьячок на клиросе (часто):

«Вдоль по травке да вдоль по муравке,

По лазуревым цветочкам…» (часто)

Архиерей вышел, да рукой махнул.

«Служите, как служили!».

Да и уехал прочь… (Онч. 63).

В приходе нет попа. Выбирают миряне. «Ну, Пахом, быть тебе попом».

Приглашает в воскресенье на службу.

Много любопытных: как будет служить. «За што поп, за то и приход».

Кадит. Уголь выскочил и в голенище.

«Ногами поп пошел стучать». Уголь дальше забирается.

«Хлопь наземь, ноги кверху и лягает ногами».

Один выходит из церкви, другой идет в церковь.

«Уж отошла служба?»

«Нет, не отошла! Топанье-то отошло, а теперь ляганье»

(Ск. 12).

Сказки о глупцах. Особую, как тематическую, так и композиционную, группу представляют собой сказки, в которых героями являются какие-нибудь необычайные глупцы, совершающие самые нелепые поступки. Сказки эти бывают двух родов: в одних глупостью отличаются целые этнические группы, население какого-либо города или местности, в других глупцами выступают отдельные люди. Точной границы здесь невозможно провести, так как необычайные поступки в конечном итоге совершают все же отдельные люди. Тем не менее некоторое тяготение сюжетов или мотивов к той или другой группе имеется.

В волшебных сказках «дураком» часто назван младший брат, но это только служит контрастным фоном для его последующей героизации: дурак совершает волшебные подвиги. В бытовых, или новеллистических, сказках сказочный дурак представляет собой совершенно иное: его поступки вызывают смех, и такие рассказы забавляют слушателей. Некоторый элемент сатиры в них есть, но в целом они не могут быть названы сатирой на человеческую глупость – для этого поступки дурака слишком невероятны, и смех имеет не бичующий, а добродушный характер. Дурак таких сказок, несмотря на смех, вызывает у слушателя сочувствие. Часто бывает, что дурак достигает большой удачи. Но если в волшебных сказках эта удача вызвана внутренними достоинствами мнимого дурака, то здесь она достигается совершенно случайно и неожиданно. Неожиданный конец сближает эти сказки с анекдотом.