Владимир Пронский – Ангелы Суджи (страница 5)
‒ Обними меня…
‒ Тебе вроде нельзя сегодня.
‒ Можно. Самое то. Хочу ребёнка.
Наутро жена изменилась, будто бы успокоилась, или просто он другими глазами глядел на неё. Они торопливо позавтракали и вышли из дома. Они никогда на улице не целовались, а тут он нагнулся и поцеловал Валентину:
‒ Ну, беги! Читатели заждались.
Весь день Михаил ломал голову, не мог понять, что вчера накатило на Валентину. Даже хотел спросить об этом. Но поразмыслив, не сразу понял, отчего ей в голову пришла мысль о новом ребёнке. Себя поставив на её место, он решил, что сыграла в ней женская сущность. Да, жена будет тужить, переживать о потерянном сыне, но с каждым новым днём начнёт ждать того момента, когда почувствует в себе новую жизнь, и станет она ей лучшим утешением. И обе эти жизни: потерянная и зародившаяся покажутся одинаково важными: одну из них будет всегда вспоминать, а другую лелеять.
Через неделю Михаила известили из военкомата о результате экспертизы: она подтвердила стопроцентное родство с сыном. Сказали также, что гроб с телом прибудет в район через два дня и необходимо определиться с местом захоронения. И надо будет приехать к ним, оформить надлежащие документы. Деваться некуда, и через пару дней Михаил отправился в военкомат. Невесёлое это дело ‒ заниматься скорбными делами, но он прошёл этот путь до конца, до того часа, когда закрытый гроб опустили в землю и над кладбищем разнёсся троекратный автоматный салют. И заиграл гимн России.
Вроде бы всё прошло порядком, отдали последние почести геройски погибшему воину, и, казалось бы, надо успокоиться, в душе оплакивать потерю, но Михаил всё более наливался на первый взгляд необъяснимой злобой и жаждой мести к тем, по чьей вине погиб его сын. И как усмирить в себе эту месть, как сделать так, чтобы душа встала на место, или хотя бы задремала на краешке этого места, а когда это случится ‒ распрямиться, жить вольготнее, понимая, что нет такого горя, которое не проходило бы. Зарубка на сердце, конечно, останется навсегда, но и она постепенно затянется, перестанет уж очень сильно тревожить. Если только иногда отзовётся острой коликой, заставит вспомнить убиенного и почувствовать, как по-настоящему заколотилось сердце.
Неделю мучил себя Михаил похожими мыслями и сказал Валентине:
‒ Ты как хочешь, что угодно обо мне думай, а я ухожу воевать!
‒ А как же я, наш ребёнок?!
‒ Ты будешь ждать меня, а ребёнок… Ты знаешь, что надо сделать в таком случае.
‒ И не подумаю.
‒ Молодец. Тогда я с лёгкой душой пойду. Вместо сына встану в строй.
‒ А мне что делать?
‒ Ждать меня.
‒ Я одного ждала, теперь и другого. Думаешь, это легко?
‒ Тяжелей тяжёлого, но ты сильная. Выдержишь. Дождёшься.
‒ Родителям своим скажи.
‒ Сама потом скажешь. Отец поймёт, но мать вся обревётся, а у неё сердце больное, а «скорая» в их село не каждый раз проезжает. Так что не спеши говорить. Или скажи, что я уехал в командировку на Север, на лесозаготовки завербовался. В общем, придумай что-нибудь.
После этого разговора прошла ещё неделя и он встретился на сборном пункте с Серёгой Земляковым. Ну а далее дело известное.
3
И вот этот Серёга опять над душой стоит, в бок толкает.
‒ Ну, чего тебе? ‒ отмахнулся Медведев.
‒ Ничего… Каши термос принесли. Ты же любишь кашу!
‒ Откуда знаешь-то?
‒ Знаю… По тебе видно. Но ничего, ещё неделька-другая и в форму войдёшь.
‒ Давно уж вошёл. Штаны болтаются.
‒ Это и хорошо, легче в атаку ходить.
Наелись они гречки с тушёнкой, пристроились на топчане, Земляков спрашивает:
‒ В себя пришёл?
‒ Чего ты всё цепляешься-то, всё-то тебе надо знать? Тяжко мне. Уж жалею, что ввязался в это дело. Поддался эмоциям, а теперь терзаюсь.
‒ Ты из-за подстреленного сегодня переживаешь? ‒ Медведев, соглашаясь, промолчал, не стал до конца открываться. ‒ А зря. Они не переживают, когда издеваются над стариками да женщинами. У тебя вот дома жена осталась… Вот и представь, что кто-то врывается в твой дом с оружием, и не просто врывается, а жену твою насилует, всё крушит, дом поджигает! Ты и после этого будешь жалеть таких, терзаться? С таким отношением долго не навоюешь, будешь каждый раз, прежде чем стрельнуть, вздрагивать. И не затем всё-таки пошёл воевать, голова, чтобы теперь нюни распускать.
‒ Да не распускаю я, не распускаю, но должна же быть в человеке искра Божия.
‒ Да, должна, но не в этом случае. На поле боя ты воин и должен помнить, что за тобой семья стоит и вся страна.
‒ Ну, ты загнул. Тебе только агитатором быть. Я о другом пытаюсь сказать. Знаешь, мне постоянно случается бывать в лесу, и по весне там часто попадаются выпавшие из гнезда птенцы. Увижу такого и не могу мимо пройти. Если есть возможность, обязательно верну в гнездо. Пусть живёт и радует свою мамку, а на земле ему хана: обязательно какой-нибудь зверёк сцапает. У меня у самого в жизни такой же нестерпимый случай произошёл… Сын у меня из гнезда выпал, и никто ему не помог, а я далеко был ‒ не знал. Погиб у меня сын несколько месяцев назад, а сначала считали без вести пропавшим. В ноябре похоронили в закрытом гробу. Так что не так всё просто.
‒ Не знал, прости… ‒ вздохнул Земляков.
‒ Я вот и решил тогда, что пойду воевать вместо него. Порыв у меня был такой. Да, видно, поспешил, не созрел я для этого. Ведь для этого натуру надо иметь, чтобы воевать.
‒ Ну, это ты зря на себя наговариваешь. Получается, что у твоего сына натура защищать Родину была, а тебя такой натуры не оказалось. А у кого она есть? Думаешь, у меня её полно, посмотри вокруг, у всех этих ребят её полно?! На словах ‒ да, все мы храбрецы, а как дело доходит до отправки, то колени трясутся. Думаешь, так легко все они собрались и пошли стрелять по живым мишеням. Я тоже сегодня страху на себя нагнал, когда увидел, как завалился враг после моего выстрела, и, представь, я на расстоянии понял, что попал в него, понимаешь, физически почувствовал, как вошла пуля. На расстоянии. У меня случай был ‒ собачку я застрелил из ружья… соседка попросила: мол, собачка старая, под себя ходит. Отвёл я собачку за село, привязал к дереву, ну и стрельнул… Ну, на селе это дело привычное. Закопал потом её, а помню, у меня руки дрожали. Соседка мне в награду банку молока принесла. Не стал её обижать, взял, а пить молоко не смог, и семье не позволил. Вылил молоко хрюшке, а легче на душе всё равно не стало.
‒ Ты где научился так ловко агитировать? ‒ после паузы спросил Михаил. ‒ Наверное, университет окончил?
‒ Нет. Всего лишь колледж. Дело в том, что чувство любви к Родине должно быть у каждого. Если его нет, то и нечего здесь делать. Я ведь тоже попал сюда не просто так. Я со своим фермерским хозяйством нацеплял долгов и решил: «Дай, думаю, съезжу повоюю. Глядишь, что-нибудь да заработаю!». А здесь понял: «Не-ет, брат, не за деньгами ты поехал, деньги ‒ это лишь мнимый повод. Совесть в тебе заговорила, душа повелела так поступить и погнала вперёд!».
Они надолго замолчали, бойцы засуетились, прислушиваясь к разговору сержанта по рации, но раздавшиеся разрывы снарядов заглушили его голос. Один совсем рядом взорвался напоследок, да так, что с потолка блиндажа посыпалась земля, и раздался голос сержанта Силантьева:
‒ Проверить снаряжение! Пополнить БК! Приготовиться к бою!
Все зашевелились, оглядели ранее набитые магазины в разгрузке, укладку гранат и начали ждать окончания вражеской артподготовки, во время которой укробойцы со всех ног бежали навстречу смерти. Когда разрывы закончились, Земляков скал Михаилу:
‒ Ну что, брат, пошли!
‒ Святое дело! ‒ отозвался тот.
Сергей подумал, что он пошутил так. Но нет: вид суровый, глаза смотрят прищуркой.
Раздалась повторная команда: «К бою!», и опять они высыпали из блиндажа, рассеялись по окопам, и сержант напомнил:
‒ За воздухом следите. Дроны могут быть.
И вскоре они действительно появились, причём с разных сторон, и почему-то начали гоняться друг за другом, словно игрались.
‒ Смотри, чего вытворяют! ‒ крикнул Земляков Медведеву. ‒ До нас им и дела нет.
А дроны продолжали играть в «салки», пытаясь друг друга «осалить», и все поняли, что неспроста они устроили карусель. И действительно, вскоре «птички» разлетелись в стороны, но вдруг развернулись и полетели навстречу, пошли на таран, как самолёты, и не понять, где чей дрон, и за кого переживать. Звука столкновения лоб в лоб слышно не было, зато звук взрыва на месте столкновения прозвучал оглушительно, потому что произошёл он на небольшой высоте, и фрагменты дронов упали метрах в пятидесяти от окопов. Так как воздушный бой происходил почти над их головами, то нетрудно было понять, что дроны прилетели с разных сторон: вражеский атаковал, пытаясь сбросить мину в окопы, а наш мужественно встретил его, отгоняя, и как тот ни увёртывался, всё-таки пошёл в лобовую атаку.
‒ Да, зрелище! ‒ удивился Медведев. ‒ Наш молодец!
‒ Это который? ‒ Земляков нарочно попытался уточнить, желая понять настроение товарища.
‒ Тот, кто нападал, тот и наш! Нас же прикрывал.
Тут раздались прилёты мин, теперь из-за спины, и лупили они по серым фигуркам наступавших укров, сразу залегших в рытвинах и воронках. Повторилась утренняя история, прозвучала команда «В атаку!», и все бойцы ринулись вдогонку за противником, заставляя, как зайцев, выскакивать из воронок и во все ноги улепётывать, а разрывы мин сопровождали их. Некоторые враги на бегу отстреливались, и одна из пуль зацепила кого-то из наступавших, и тот кувырнулся на бок, зажал рукой локоть. Кто-то подбежал к нему, помог укрыться в воронке, начал помогать накладывать жгут на руку. Всё это Земляков увидел боковым зрением, прошептал, вспомнив о себе: «Спаси и сохрани!», и старался не отстать от Медведева, теперь уж привычно бежавшего впереди. И стрелял он по-прежнему ловко, не целясь, но в какой-то момент, видимо, промахнулся, и тот, в кого он стрелял, заставил Михаила стрельнуть с колена, более надёжно, и в этот раз пули достигли цели: враг вздёрнул руками, будто оступился, и, выронив автомат, ткнулся лицом в снег.