Владимир Прасолов – Чеченский этап (страница 29)
– На фронт попасть – эту честь еще заслужить надо. Кто вам теперь оружие в руки даст? А вот в трудовую армию вы пойдете как миленькие. Потом и кровью заплатите за свое преступление перед родиной, ясно?
– Ясно.
– Но сначала вы мне расскажете, где и чем вы занимались все это время. Если соврете хоть слово, я вас к стенке поставлю, прямо здесь! Ясно?
– Ясно.
– Писать умеете?
– Да.
– Вот вам карандаши и бумага. Все подробно с того времени, как в горы подались вместо призывного пункта.
Через неделю, которую они провели в камере для арестантов, их отправили в сборный пункт трудармии в Грозный. Их тщательно проверили, даже возили в какое-то село на опознание, и к стенке не поставили. Не было на них крови. Из Грозного эшелоном их отправили сначала в Сталинград, а потом, соединив с большим отрядом их соотечественников, бойцов и командиров, демобилизованных со всех фронтов войны, еще дальше, в Сибирь. В теплушке, куда они попали, было тесно и, несмотря на холодную зиму, душно. Нар на всех не хватало, спали и на полу, по очереди. В вагоне ехали пятьдесят человек, практически все чеченцы и ингуши, демобилизованные из действующей армии. Настроение у всех можно было охарактеризовать одним коротким русским словом. Когда отзывали с фронта, никто ничего им не объяснял. Они получали предписание прибыть туда-то, для дальнейшего прохождения службы. Сдавали оружие и выезжали. Прибывших на место сразу брали под стражу и размещали в пунктах для спецпереселенцев. Только там им объявляли о судьбе их республики и мерах, принятых к населению бывшей Чечено-Ингушской АССР. Они, как военнослужащие, демобилизовывались и зачислялись в трудармию, по мере формирования направлялись на работы в Сибирь. Стране, бьющейся с фашизмом, нужны были в тылу крепкие рабочие руки в рудниках и забоях шахт, на золотодобыче в Магаданском крае и на Колыме, на лесозаготовках по берегам великих сибирских рек. За годы войны приток врагов народа в лагеря заметно истощился, а стране нужны были и лес, и золото…
Разное случалось на сибирских этапах, долгой была дорога. Люди в теплушке собрались всякие, но одно было едино – вера. Это уже было спасением, а тут повезло вдвойне. Один из военных, бывший капитан, также разжалованный и демобилизованный, хорошо знал молитвы, и это очень помогло всем. Он читал проповеди о силе духа, о терпении и вере в справедливость. Постепенно он стал духовным руководителем этого «вагонного сообщества», его стали почтительно называть имамом. Руслан и Магомед первое время держались особняком. Они не были на фронте, и этим все объяснялось. Прошедшие через огонь и смерть войны не приняли в свои ряды дезертиров, многие прямо говорили, что все, что произошло, – случилось по вине таких, как они. Доля правды в этом была, и Халаевы все понимали, но объяснять то, что они лично никого не предавали и никого не убивали, было выше чувства их собственного достоинства, и они просто ни с кем не общались. Имам заметил это, и как-то на проповеди сказал:
– Сейчас мы все ищем ответ на один вопрос: кто виноват в том, что с нами произошло. Это бессмысленно. Перед Аллахом, и только перед ним, нам придется отвечать, он каждому воздаст по заслугам его. Важнее понять, как нам теперь выжить. А выжить мы сможем только объединившись, только вместе, не выискивая пороков в соседе и не осуждая его. Мы братья по крови и по вере, мы все равны пред Аллахом и его волей. Аллах акбар!
– Аллах акбар! – ответили все.
После этой проповеди Руслан и Магомед почувствовали, что отношение к ним, незаметно в мелочах меняется. Их перестали сторониться, при них теперь не умолкали разговоры. Им стало легче, потому что трудно жить, таща на себе незаслуженно какую-то вину. Вагонный быт этапа прост и суров, но он тяжек и трудно переносим для одиночек, озлобленных и запуганных людей. Людей, ушедших в себя и проклинающих тех, по чьей вине попали за колючую проволоку. Затаивших в себе обиду и желание мести.
Имам как-то сказал, и это очень сильно врезалось в память Руслану:
– Все, что с нами происходит в жизни, происходит по нашему желанию и для нашего блага. Мы не всегда можем это осознать, представляя эти невзгоды наказанием за какие-то грехи, однако это не совсем так. Все, что приходит к нам в жизни, – это уроки, которые мы сами себе назначили для того, что бы пройти их и очистить свои души. Все приходит во благо, и надо благодарить Аллаха за те испытания, которые он нам посылает, исполняя желания нашей души.
«Значит, все, что с нами произошло, не случайность? Неужели нам все это нужно испытать?»
– Случайностей в жизни не бывает, брат, – как будто прочитав его мысли, сказал, подойдя к Руслану, имам. Добрая, открытая улыбка озаряла его лицо. И Руслан всем сердцем поверил этому человеку, на его душе стало как-то светло и спокойно.
Единственное окно в теплушке заткнули ватником, так как чем дальше уходил эшелон на восток, тем холоднее становилось в вагоне. Буржуйку почти не топили, из-за отсутствия дров, а те, что удавалось добыть на остановках, были сырыми и давали больше дыма, чем тепла. Почти месяц поезд шел до станции Красноярск. В пути многие простыли, ослабли от отвратительного варева, которым их кормили. Но никто не стонал и не жаловался. По прибытии в строй вдоль перрона встали все, хотя многие плохо держались на ногах. В этом эшелоне везли не только чеченцев и ингушей, несколько вагонов было с «врагами народа», вот около этих теплушек на полуторку погрузили с десяток трупов. Было раннее утро, и в свете привокзальных фонарей, в морозном тумане лица людей казались какими-то синюшными.
– Так, это кто у нас? – спросил обходивший прибывших начальник, с погонами майора НКВД.
– Спецпереселенцы в количестве сто один человек в трудармию, по разнарядке, – доложил начальник эшелона. – Вот их личные дела.
– Дела сдайте в конвойное отделение, а этих на подготовку к пешему этапу, вон в тот пакгауз. Выполняйте.
– Есть.
В старинном кирпичном здании со сводчатыми потолками, закопченными до черноты работающими кузнями, на всех по очереди надевали ножные кандалы. Руслан сначала не поверил своим глазам. Железные кандалы с цепями! Как? Почему? За что? – кричала его душа. Он, инстинктивно, воспротивился, когда его подтолкнул в спину конвоир.
– Давай, вражина, не задерживай! – услышал он его равнодушно-усталый голос.
Руслан уперся руками в косяк двери и получил сильный удар в спину прикладом, отчего чуть не упал.
– Ты чё, сука, пулю в лоб захотел? Ща влеплю, она дешевле этого железа родине обойдется! – заорал на него какой-то лейтенант, выдергивая из кобуры револьвер.
– Не надо, брат! Пусть куют… – услышал Руслан голос Магомеда.
Руслан смотрел прямо в глаза тому лейтенанту, нацелившему ему прямо в лоб оружие, и шагнул вперед к станку с кандалами.
– Вот так-то, жить-то хочется, – осклабился в мерзкой улыбке энкавэдэшник, убирая оружие.
– Братья, мы должны выжить, пусть будет это железо на ногах, но не в сердце! – крикнул имам и шагнул к кандальному станку.
За ним по очереди пошли без всякого противления все остальные. Лейтенант, довольный собой, сел на табурет и наблюдал, как надевают на людей железо с цепями. Он думал, что это он добился такого безропотного повиновения. Дальнейший этап был пеший, а обеспечить полноценный конвой возможности не было, поэтому для большей надежности стали применять кандалы, с ними далеко не убежишь. Царские еще кандалы, хранившиеся в подвалах красноярской «Екатерининской» тюрьмы, пришлись очень кстати.
Конвой получил задание доставить этап в один из лагерей Краслага, расположенный в Саянском районе, поселке Тугач. Это больше двухсот километров, зимой, в кандалах. Назначенный начальник конвоя обратился к своему прямому начальнику:
– Товарищ майор, по всем приметам морозы за тридцать будут. Не доведем мы этот этап. Поляжет в пути, поморозим.
– Ты чего, эту сволоту пожалел?!
– Товарищ майор, это чеченцы и ингуши, с фронта демобилизованные, не зэки и не враги народа, они трудармейцы.
– Слушай, лейтенант, они что, за красивые глазки в кандалы угодили? Они на Кавказе немцев ждали, наших резали…
– Товарищ майор, эти на фронте воевали с фашистами. Те, кто воевал против нас, уже в земле гниют.
Майор встал из-за стола, подошел близко к лейтенанту. Покачиваясь на каблуках кованых яловых сапог, он с интересом, в упор, какое-то время разглядывал курносое веснушчатое лицо молодого офицера, стоявшего напротив него. На груди у лейтенанта было две медали – «За оборону Сталинграда» и «За отвагу». Постояв, майор развернулся и сел за свой стол.
– Смелый ты мужик, лейтенант. Ладно, иди выясни у начстанции насчет товарняка попутного до станции Агинской, если есть, увезешь этап туда, а уж потом дойдете пешком сорок верст. Головой мне ответишь, если что!
– Есть! – ответил лейтенант и вышел из кабинета.
Повезло, как раз сегодня вечером формировался эшелон за лесом в Агинское. В открытых вагонах, куда с трудом в цепях поднимались трудармейцы, они за восемь часов доехали до станции. Как ни старались согреться, досталось всем. Холодный ветер пронизывал насквозь их шинели и ватники. После разгрузки лейтенанту удалось добиться горячей пищи, пусть это и была круто сваренная перловка, но с мясом – тушенкой «второй фронт».