Владимир Поселягин – Я – истребитель (сборник) (страница 76)
– Быстро, быстро достаем его! – крикнул Запашный.
Все, кто окружил замерший самолет, увидели разбитый фонарь в потеках крови и безвольно поникшую голову пилота.
Никто не обратил в это время внимания на подъехавшую к ним старенькую полуторку, на которой обычно ездил особист полка Никитина.
Несколькими ударами сорвав с места заклинивший фонарь, собравшиеся летчики и техники стали осторожно доставать лейтенанта Суворова из забрызганной кровью кабины.
Когда его положили на расстеленный брезент, который использовали вместо носилок, он внезапно застонал и открыл глаза.
Боль в ногах и спине вывела меня из бессознательного состояния. Открыв глаза, я невольно заморгал, одновременно застонав. Надо мной склонилась заплаканная Марина, что-то делая ножницами.
«Одежду срезает!» – подумал я. Сознание было на самом краешке, вот-вот – и оно снова упадет в пучину бессознательности, но прежде чем вырубиться, я обвел глазами вокруг, осматриваясь. Несколько командиров в парадной форме, которых я не опознал, остальные были своими… Вдруг я увидел Никифорова, а рядом с ним… себя? Это было последней каплей, и я снова вырубился.
Девушки-официантки, стоявшие группкой у опушки, смотрели на маленький серебристый крестик улетающего транспортника.
– Как думаете, он выживет? – заплаканным голосом спросила Люба.
– Должен, – ответила Зина.
– Да, Марина Викторовна говорила товарищу подполковнику, что шансы есть, нужно срочно отправлять его в госпиталь. Я сама слышала… подслушала.
– Хорошо, его в Москве теперь точно вылечат, – пытаясь выглядеть уверенной, сказала третья девушка.
Маленькая точка самолета уменьшалась, пока совсем не скрылась из глаз.
Мы – истребители
В мирное время эта самая обычная московская районная больница была довольно тихим местом, но с началом войны больных с насморком и кашлем в ее стенах встретить стало трудно. Во всех палатах находились раненые бойцы и командиры Красной Армии, которая не жалея себя сдерживала черные орды немецко-фашистских – войск. Так что никого не удивило, что в первых числах сентября у входа появились трое командиров, которые, накинув на плечи белые халаты, спокойно прошли в кабинет главного врача.
– Ожил ваш парень. Ожил. В себя еще не пришел, но глаза открывал, а это хороший знак. Очнется не сегодня завтра, поверьте моему опыту, – немедленно сказала главврач, как только один из командиров в форме капитана ВВС открыл дверь ее кабинета. Похоже было, что она по виду вошедших определяла, к кому они приходили.
Анна Семенович в белоснежном больничном коротеньком халатике с большим декольте склонилась надо мною и произнесла грудным голосом:
– Еще нектара?
– Да!!! – Рот наполнился слюной, а глаза не отрывались от этих двух великолепных полушарий.
Еще больше изогнувшись, отчего в определенной части тела возникло естественное неудобство, Анна поднесла к моим губам стакан с молоком.
После нескольких судорожных глотков по подбородку потекла белая жидкость, а кто в присутствии такой женщины сможет пить спокойно?
– Сейчас вытру, – тихим сексуальным голосом сказала Семенович, расстегивая верхнюю пуговицу халата, и в этот момент что-то дернуло меня, и я очнулся…
А очнулся я от давления на мочевой пузырь.
«Ну вот так всегда! На самом интересном месте!!!» – было моей первой мыслью после прихода в сознание.
Открыв глаза, посмотрел на белый потолок с пересекающей его трещиной. Судя по всему, я находился в больничной палате. Попытавшись крикнуть санитарку или еще кого-нибудь, кто носит утки, вдруг понял, что это уже не требуется: что-то горячее потекло по ногам, и подо мной замокрело.
«Зашибись проснулся! – только и мелькнуло в голове. – Похоже, слишком много молока выпил. А ведь знал – не верь красивым девушкам! Запоят!»
Вместо слов мое горло вдруг выдало какое-то блеклое карканье. Прокашлявшись, я довольно внятно позвал:
– И есть тут хто-нибудь? – Однако меня продолжала окружать тишина.
Судя по всему, в палате больше никого не было. Осторожно покрутив неожиданно тяжелой головой и переждав небольшое головокружение, я осмотрелся. Это была одиночная, персональная палата. В углу белый шкаф, у изголовья тумбочка, рядом табурет с наброшенным на него белым материалом, и только через несколько секунд до меня дошло, что это обычный больничный халат. В окно было видно крону дерева, по которой можно было определить, что я находился на втором, а то и на третьем этаже.
На тумбочке стояли банки-склянки с лекарствами, но не они привлекли мое внимание, а графин с водой. Горло пересохло до состояния наждачной бумаги и пить хотелось неимоверно. Жалобно поглядев на воду, я осмотрел себя, как только мог. Одна из ног, показалось, обрублена наполовину. С испугом посмотрев на левую, забинтованную снизу доверху, потом на обрубок правой и сообразив, что их не чувствую, от ужаса потерял сознание.
Жанна Фриске склонилась надо мною и, ложечкой зачерпнув мороженого, вазочку с которым держала в руках, тихо сказала грудным сексуальным голосом:
– Ну съешь еще кусочек, мой сладенький!
Несколько секунд удивленно разглядывал ее. После чего, быстро осмотревшись, не обращая внимания на ложку с мороженым у лица, пробормотал:
– Что-то мне все это напоминает.
– Ну съешь еще кусочек! – как заведенная просила она.
– Ты ненастоящая, – слабым голосом сказал я.
– Это я не настоящая?! – спросила она, скидывая халатик.
– Настоящая…
– Ну съешь еще кусочек, – опять повторила она, и около моего лица снова появилась ложка.
– Да не буду я! Не хочу!
– Будешь! – внезапно твердым и жестким голосом сказала дива.
Мою голову обхватили как будто клещами, и в мой полуоткрытый от возмущения рот все-таки попало этот подозрительное мороженое. Как я ни крутился, Жанна сумела впихнуть в меня еще три ложки.
Наконец я смог освободить одну ногу, и от мощного толчка девушка отлетела к стене, с глухим стуком врезавшись в нее.
Внезапно я понял, что снова обездвижен, как во сне с Анной Семенович.
С жужжанием и потрескиванием тело Жанны зашевелилось, и она стала подниматься. Через прорехи в коже был виден металлический скелет андроида. С жужжанием и потрескиванием от замыкания она рывками двинулась ко мне, говоря грудным сексуальным голосом:
– Ну съешь еще кусочек!
– А-а-а! Разбудите меня кто-нибудь!!!
Ни ущипнуть себя, ни отбиться я не мог, поэтому сделал то, что первым пришло в голову. Больно прикусил губу.
Над головой был тот же потолок с трещиной.
«Интересно, к чему эти сны? Надо будет сонник почитать!» – ошарашенно подумал я и, вспомнив последствия встречи с Семенович, тут же заорал:
– Сестра, утку!
– Елена Степановна, очнулся наш мальчик, очнулся! – без стука ворвалась в кабинет главврача дежурная медсестра.
– Как он? – вставая, спросила главврач.
– Сразу затребовал утку. С ним сейчас Марья Петровна находится. Обмывает.
– Не успели?
– Да нет, утку вовремя принесли. Сам больной потребовал. Странно как-то это…
– Что именно? – спросила Елена Степановна, выходя из кабинета и закрывая его на ключ согласно инструкции.
– Бойкий он больно. Такое впечатление, что с момента операции не десять дней прошло и из комы он вышел не сегодня, а не меньше месяца прошло.
– Речь не плавает, голова не кружится?
– Говорит, что чувствует себя хорошо. Кроме сильной слабости и обычных послеоперационных болей, с ним все в порядке. Кушать потребовал. Я велела ему каши принести, манной.
– Правильно, если немного, то можно. Но то, что он чувствует себя хорошо, вот это странно, – ответила главврач и постучала в дверь без номера.
– Войдите! – послышалось с той стороны.
Приоткрыв дверь, Елена Степановна сказала не входя:
– Он очнулся, – после чего направилась осматривать пациента.
Через несколько секунд их догнал мужчина лет тридцати в форме сержанта НКВД.