Владимир Поселягин – Я – истребитель (сборник) (страница 62)
Слышали мы друг друга прекрасно, поэтому разговаривали, особо не повышая голоса.
– Суворов? Так вы тот самый летчик, что двадцать немецких самолетов сбил? – спросила та же говорливая бабка, прерывая старшего лейтенанта на моменте очередного задавания вопроса.
– Ну да, это я.
Говорить свою фамилию мне категорически не хотелось, но пришлось.
– Это вы летали на «мессершмитте»? – продолжал спрашивать адъютант.
– Я. Трофей добыли, вот на нем и вылетел.
– Понятно. Будет лучше, если вы слезете с дерева и мы продолжим разговор, – сказал адъютант, после того как генерал ему что-то тихо сказал.
– Не слезу. Вот та тетка, в белом платке, обещала меня камнем по голове приголубить. Та, что лопату в руках держит, – по хребту, а во-о-он та, которая за стариком прячется, грудастенькая такая, обещала изнасиловать. Я, конечно, не против, но народу много, да и советами замучают.
– Лейтенант, немедленно спуститься! – рявкнул генерал лично.
– Есть! – ответил я и стал осторожно спускаться.
– Товарищ генерал-майор, ваш приказ выполнен. Я спустился, – козырнул я, встав перед генералом.
– Ну здравствуй, герой, – внезапно улыбнувшись, протянул генерал мне руку.
Весь путь до полка я мысленно охреневал от той новости, что узнал от генерала Бакунина. Выживший пилот немецкого истребителя оказался, ни много ни мало, а самим группенфюрером СС Райнхардом Тристаном Ойген Хайдрихом, более известным в мое время как Гейдрих. Известный государственный и политический деятель нацистской Германии.
Причем живой. Сломанная нога, кисть руки и выбитые сердитыми русскими бабами зубы не в счет при такой аварии. Вообще странно, что он выжил с такой посадкой.
Машина очередной раз качнулась, выведя меня из раздумий над извечной проблемой русских, то есть о плохом дорожном покрытии, и, ревя мотором, продолжила движение. Водитель генерала, который по приказу своего шефа вез меня в расположение, ругнулся. Впереди был затор, и не похоже, что от налета авиации.
– Сейчас по обочине объедем, товарищ лейтенант, – прогудел он и, давя на клаксон, стал обгонять стоявшие машины и повозки.
Причину пробки мы выяснили через несколько сотен метров. Оказалось, там перегородили дорогу бойцы с зелеными фуражками.
– Похоже, ловят кого-то, товарищ лейтенант.
– Наверное.
– Придется подождать.
– Похоже, так и получится, хотя я рассчитывал попасть в часть до темноты, но, видимо, не успеем.
Наше предположение не подтвердилось, дорогу открыли через полчаса.
«Эмка» рванула вперед, и пыль столбом поднималась за нами.
Причину задержки мы выяснили через полкилометра. На дороге в хаотичном порядке стояли несколько машин, три из них еще дымились.
– Не авиация работала… – пробормотал я, пока мы проезжали разбитую колонну, в которой копошилось около десятка человек, стаскивая остовы машины с помощью ЗиСа на обочину.
– А кто? – спросил водитель.
– Диверсанты, скорее всего. Видел там две легковушки и штабной автобус?
– Видел.
– Именно по ним и били больше всего. Так что это точно работа немцев.
Как я и опасался, засветло мы не успели, так что, проехав до стоянки автомобилей, водитель высадил там меня и стал устраиваться в «эмке», собираясь спать.
В штабе находились дежурный и хмурый майор Смолин, который что-то записывал в боевой журнал.
– А, герой! Слез уже с дерева? – были его первые слова.
– Слез. Вот, товарищ майор, справка о сбитых, подписанная генерал-майором Бакуниным. А также подтверждение, что сбитый пилот одного из истребителей оказался…
– Группенфюрером Гейдрихом, в курсе уже. Есть хочешь? – усталым голосом спросил начштаба.
Что-то было не так. Предчувствуя неприятные новости, я спросил:
– Кто?
Смолин рассказывал тяжело, как будто огромная тяжесть на груди не давала ему вздохнуть и говорить в полную силу.
Через пару часов после моего отлета, когда я уже сидел на дереве и смешил народ, на аэродром был совершен налет.
– Одной бомбой… Всех разом. Сомина опознали по часам. Карпова – по золотому зубу. От остальных только фрагменты тел. Нет больше твоей группы, Сева. Нет.
Эта новость, как удар пыльным мешком, ошарашила меня. Нет моих ребят, которых я учил всему, что знал, не жалея сил своих, передавая свой и чужой опыт.
– Иди отдыхай. Никитин приказал перевести тебя обратно в первую эскадрилью. Ты пока числишься за нами, но думаю, что это ненадолго. Так что готовься, на днях тебя переведут обратно в полк Запашного.
– Ясно, товарищ майор. Разрешите идти?
– Идите.
Новость была действительно шокирующая, я не обратил внимания даже на то, что у Смолина две шпалы; это означало, что приказ о присвоении новых званий уже пришел в полк.
Ребята из первой эскадрильи встретили меня молча.
– Будешь? – спросил комэск, тряхнув зеленоватой бутылкой с мутным содержимым. Не нужно быть прорицателем, чтобы понять, что там самогон.
– Я не пью, вы же знаете. – К горлу подкатил комок и в глазах запершило.
Холодная, дурно пахнущая жидкость камнем ухнула в желудок.
– Закуси, – протянул мне капитан кусок хлеба с тушенкой.
Механически жуя, я тупо смотрел на бревенчатую стену землянки.
– Мы тебе, Сев, тут постелили, ложись. Утро вечера мудренее, – сказал штурман эскадрильи, старший лейтенант Ольхов.
Я направился к лежанке, но заметил блеск гитарных струн.
– Вань, я возьму? – спросил старшину Гатина.
– Конечно, чего спрашиваешь? – ответил он мне.
Скинув сапоги, я лег на свою полку, покрытую матрасом и простыней, и, на миг прижав к груди гитару, сделал перебор.