Владимир Поселягин – Я – истребитель (сборник) (страница 64)

– Почему-то это меня не удивляет, – вздохнул я.

– Через полчаса у тебя встреча с двумя корреспондентами, расскажешь про свой вылет. Командование решило осветить этот вылет, все-таки не часто сбивают такие фигуры, которые потом еще попадают в плен.

– Про дерево тоже? – спросил я с кривой улыбкой.

– А вот про это не надо, не будем портить репутацию знаменитого аса, которого простые бабы на дерево загнали.

– А что мне было делать? Не отстреливаться же? Если бы я не убежал, меня бы там на куски порвали… Те еще бой-бабы.

– Да нет, ты все правильно сделал, но репутацию все-таки надо соблюдать и защищать.

– Понятно. Товарищ политрук, я вот о чем подумал: а почему немцы так точно отбомбились?

– Сообразил все-таки. Попадание в землянку группы – случайность. Трагическая, но случайность. Они всю опушку бомбили, а вот то, что они знали, где находятся жилые землянки… Заметь, что ни на стоянке самолетов, ни на хозчасти ни одной бомбы не упало, сыпали только в жилые места.

– Навели? Авианаводчик?

– Более чем уверен. Сейчас пополнение в обоих полках проверяем, к нам за последние дни более сорока человек прибыло. Будь осторожен, возможно физическое нападение. Все-таки ты не только взбесил Люфтваффе, но и щелкнул по носу немецких диверсантов.

– Хорошо, я понял… Товарищ политрук, а можно сказать Никитину, что я в порядке и можно меня не загружать работой? Я трезвомыслящий человек, и вчерашнее было вызвано спиртным на голодный желудок. Парни погибли, но нужно жить дальше. Я всегда буду помнить их, но это не значит, что в ущерб службе.

– Хорошо, я поговорю. Можешь идти.

Видимо, Никифоров действительно поговорил с комполка, и меня больше не нагружали бумажками, жизнь стала прежней, только без полетов – мой ястребок еще не был готов. Вернулись к урокам, концертам. На следующий день после гибели парней репертуар заметно изменился. Теперь я пел и военные песни. Несмотря на то что некоторые были о потерях, имели они огромный успех. Такие как «Дороги», «Тишина», «Бомбардировщики», «Комбат», «Я – ЛаГГ-истребитель», «Песня летчика», «Черные бушлаты», «Мы вращаем Землю» по просьбе слушателей приходилось петь дважды, некоторые трижды. Мне часто приходилось исполнять их еще в своем времени у костра с поисковиками. Ночь, луна, костер – и льется песня под гитарный перебор… Это было круто, так что я много знал песен тех времен, очень много, всегда старался удивить товарищей старой или давно забытой мелодией.

На следующий день, первого августа, когда я вместе с Семенычем возился с мотором ЛаГГа, ко мне подбежал помдеж и велел идти в штаб.

– Товарищ подполковник, лейтенант Суворов по вашему приказу явился.

Меня почему-то не возвращали обратно в полк к Запашному, так что я по-прежнему оставался в подчинении у Никитина.

– Лейтенант, тебя вызывают в штаб дивизии. Через полчаса на моей «эмке» едете вместе с Никифоровым. Успеешь пообедать?

– Успею, товарищ подполковник.

– Вещи можешь не брать, вернешься к вечеру. Свободен.

Я сперва забежал к Марине и рассказал о выезде, предупредив, что этой ночью могу не появиться. Потом рванул к себе, быстро переоделся в чистую форму и побежал в столовую. Для обеда было еще рано, но девушки накидали мне на поднос, что у них было.

– Разрешите? – спросил я у Никифорова, сидевшего в гордом одиночестве.

– Садись, – кивнул он.

Мы молча стали есть. Когда я, допив чай, поставил стакан на стол, то, не удержавшись, спросил:

– Товарищ политрук, вы не знаете, почему меня вызывают в штаб?

– Угум, – коротко кивнул он, откусывая от булки с маслом, посыпанной сверху сахарным песком, большой кусок и отпив чаю. Судя по его виду, отвечать он мне пока не собирался. Ну и ладно, потом спрошу.

Пообедав, мы вышли из столовой и направились к штабу. Я остался снаружи, а Никифоров спустился в полуземлянку штаба.

Удобные штуки эти полуземлянки, возвышаются над землей едва ли на полтора метра, что позволяло вырубить в стенах оконные проемы и дышать свежим воздухом. Занавесить их брезентом, и светомаскировка ночью, удобно. Плохо только то, что все сказанное внутри отлично слышно снаружи.

– …когда закончите, немедленно возвращайтесь. Не знаю только, зачем генералу понадобился Суворов. Миронов сказал, что генерал просто поговорить с лейтенантом хочет. Вопросы у него какие-то. Я не знаю, зачем ты едешь, но присмотри там за ним, а то он элементарных вещей не знает, вчера у начфина, когда сбитые приходил оформлять, вычислительную машину увидел, полчаса вокруг ходил, пытаясь понять, что это.

– «Феликс»?

– Вроде да, она была.

– Ну не знает деревенский мальчишка таких вещей, бывает. – Я просто почувствовал, как Никифоров пожимает плечами. Он явно пытался сделать вид, что ничего удивительного здесь нет.

– Деревенский? Да он вчера, когда составлял план полета, так такими формулами сыпал, что даже начфин их не знает, я специально ему носил!

– Но он правильно все подсчитал?

– Да, что и удивительно. Специально все перепроверил.

– Я спрошу у Вячеслава об этом. Я могу идти?

– Да, идите.

Прижимая к боку пару больших запечатанных конвертов из серо-коричневой бумаги, особист вышел из штаба и, найдя меня глазами, кивком головы указал в сторону стоянки автомашин.

Пристроившись сзади него, я спокойно шагал, раздумывая над услышанным.

– Слышал? – не оборачиваясь, спросил Никифоров.

– Да.

– Что скажешь?

– Влип?

– Можно и так сказать. Вопросов к тебе у сослуживцев и так накопилось… Ты, если чего не знаешь, приди, спроси у меня. Не надо расспрашивать соседей по землянке, что это он делает непонятной штукой или зачем он бритву о ремень точит. Это все элементарные вещи.

– Я понял. Хорошо, если что непонятно, спрошу.

Мы подошли к машине, около которой крутился водитель комполка сержант Марьин, производя обычный предпоездный осмотр.

Увидев нас, он захлопнул капот и сел на свое место.

– Миха, привет! – поздоровался я, а особист только кивнул на его приветствие. Марьина я хорошо знал, один из самых ярых моих концертных фанатиков.

Мягко покачиваясь на невысоких кочках, «эмка» выползла из леса и поехала по полевой дороге.

Все окна были открыты, и мы постоянно осматривали небо – как бы кто не налетел. Частенько бывало – только машина с начфином, начштаба или еще с кем отъедет в сторону штаба дивизии, как через полчаса возвращается назад на прицепе или, что реже, своим ходом, нередко с убитыми и пулевыми отверстиями в бортах и кабине. Начштаба хоть бы хны, а начфин у нас уже третий. Не держатся они.

Один раз нам действительно приходилось выскакивать из машины и прятаться в придорожном кустарнике, удачно попавшемся во время налета, но пара охотников, не обратив на нас внимания, ушла вперед, кого-то атаковав в паре километре дальше.

Когда мы подъехали к месту налета, то увидели пять грузовиков и десяток убитых, лежащих рядом с машинами.

Пятеро живых осматривали раненых.

– Помощь нужна? – открыв дверцу, крикнул Никифоров.

– Нет, товарищ политрук. У нас «ЗиС» на ходу, тут медсанбат рядом, увезем, – ответил вытянувшийся старшина.

– Хорошо.

Закрыв дверцу, особист приказал двигаться дальше.

Через пять километров мы свернули с грейдера и направились по полевой дороге к далекому лесу.

– Патруль вроде, – сказал Марьин.

И действительно, впереди, не доезжая до опушки с полкилометра, стояла полуторка, рядом расположились пяток бойцов. Обернувшись, увидел догонявшую нас еще одну такую же полуторку, набитую бойцами.

– Сзади еще машина, – известил я.

Что такое немецкие диверсанты, сейчас уже знали, особенно их шутки с переодеванием в красноармейцев. Так что приготовились. Щелкнув курком, я положил маузер на колени.

Стоявший особняком сержант в зеленой фуражке пограничника махнул рукой, останавливая нас.

Дальше все произошло мгновенно.

Борт полуторки вдруг упал, и из кузова ударила струя пулеметного огня. Но били не по нам, я это сразу заметил, когда Марьин дал по газам, дергаясь от попавших в него пуль. Стреляли по догнавшей нас машине, из которой уже прыгали бойцы и падали, обливаясь кровью.

Все это я заметил в доли секунды, через заднее окно, пока «эмка», подпрыгнув на попавшем под колеса «пограничнике», уносилась прочь.