Владимир Поселягин – Хитрый Лис (страница 40)

Погасив купол, ветер приличный, раздувал его. Вот с одной стороны подтягивал стропы пока тот не лёг, и я его смятого не убрал в парашютную сумку. Сразу сменил накопитель у личной защиты, осмотревшись, вдали уже видны фары машин, от зениток катили. Я уверен, что на фоне горевшего самолёта могли рассмотреть купол моего парашюта, а значит будут искать выжившего. Потому и убегал прочь, хотя я планировал переждать войну в плену, вполне неплохой план. А так смог оторваться, тут оврагов хватало, на мотоцикле подальше, уже не видно на горизонте отсветов упавшего самолёта. Тут неплохое место, изучил, взлетев на «мессере», сразу к штабу фронта, его морем вывезли из Николаева, сейчас тот с внешней стороны кольца, в Мелитополе. Нормально, добрался и даже добежал до штаба, хорошо охраняют, но я смог пробраться, немало на пузе прополз. Хрущёв тут был. Спал, свин. У того своя отдельная охрана. Пришлось двоих ножом снять, иначе постановка с ходу не задастся, дальше касанием того в хранилище, у меня уже тонна свободного, было куда. Форму того прихватил, и оттуда сразу же к Сочи. Да, дом наш в Адлере, это рядом с Сочи, поэтому и говорим, что оттуда. Не все знают, что такое Адлер. Был на месте уже когда рассвело, через море добрался.

Понятно родичам на глаза попадаться я не хотел, у детей что на уме, то и на языке, быстро местные узнают, что тут бывал, а это такое палево, что не передать. Когда детвора унеслась на море, я высмотрел Дину, повезло, та на рынок с авоськой пошла, вот и нагнал. Обнялись, и на узкой тенистой улочке, тут фруктовых деревьев много, пообщались. Сканером следил чтобы не подслушали. Описал ей всю историю, как со мной не справедливо обошлись, и что у меня образовался враг:

— … самое обидное, я не знаю кто это, иначе поступил также, как с тем политруком, заживо под землю. Самолёт мой сбит, экипаж подбит. К своим возвращаться? Тут или расстрел, или штрафные части, что одно и тоже. Враг сидит как паук в паутине, поди знай что он придумает. Ниже понижать некуда, только это остаётся. А раз его Сталин поддерживает, сидит он ну очень высоко.

— Короткая у него память, как ты сына спас, — шмыгая носом, и стараясь не разреветься, сказала Дина.

— Все правители такие. В общем, шанс выжить один, до конца войны отсидеться в плену. Надеюсь забудут про меня. Дальше реабилитация с проверками, и свобода. Как и хотел, на врача пойду учится. Квартиру уже наверняка на сто процентов отобрали, а дом твой. Живи тут. Вот держи сумку, тут пятьдесят тысяч рублей, года на два вам хватит, не экономь. Да, могут прийти, вопросы задавать, молчи. Хотя знаешь, скажи, что письмо я прислал через знакомого. То прошлое до тебя не дошло, перехватили, другое пришло, ты его сожгла, как я просил. Там прощался с вами на долгое время. Опишешь про врага и остальное. Чтобы в Москву не возвращалась. Этого хватит.

Мы ещё с полчаса пообщались, на этом и разошлись. Та домой, нужно деньги прибрать, причём спрятать не дома, найдут при обыске и отберут, часть в сберкассе положить, часть спрятать вне домового участка. Ничего, та сообразительная, справиться. Я же закупился на рынке Сочи, деликатесы и разные вкусности, выспался в горах, ночью отъехав подальше, и на «мессере» обратно к немцам. Там я Хрущёва вырубил, одел в форму, а дальше тот очнулся в камере тюрьмы Кривого Рога. Начал колотить в дверь, и два удивлённых охранника, камера пустая была, открыли. Ох и удивился свин, увидев их. Пытался на волне паники прорваться, но те забили его обратно в камеру, и к начальству. Суета поднялась. А уже через час, Хрущ сидя в кабинете следователя, отвечал на вопросы. Я за этим издали через амулет сканера наблюдал. Уже к вечеру того на самолёт, высший чин, и куда-то отправили. А я сжег ночью архив и убил того капитана, что вёл допрос. Следы заметал. Тут же в городе ограбил хлебопекарню, немцы запустили, убрал две сотни свежих буханок серого хлеба. Больше не было, часть ещё горячие. Этой же ночью улетел глубже в тыл к немцам. Там молочная ферма, я тут уже бывал в прошлом году, добыл до полного разных вкусностей, свежак, и перелетел к месту, где нас сбили. Хм, костры мелькнули внизу, полицаи грелись. Похоже немцы узнали кого сбили и продолжили поисковые мероприятия, нагнав войск и вот полицаев. Они для таких мероприятий вполне годились. А под обнаружение я подставился, километрах в сорока от места где нас сбили. За два дня вполне мог успеть на такое расстояние уйти, так что дал засечь себя полицаев, там аж восемь за мной понеслись с криками и воплями, по дну оврага. Одного из пистолета наглухо положил и двух ранил. Меня тоже серьёзно подранили, пуля через плечо прошла, и долго били ногами. Все амулет я заранее убрал. Так что, когда немцы разогнали полицаев, я лежал окровавленный на земле.

Меня подняли, в лётном комбинезоне был, лётный шлем, ремень с кобурой уже сняли, вот так офицер и снял меня на свою «лейку», как я исподлобья смотрю на них, зажимая ладонью рану на плече. В ногах сумка с парашютом. А так опознали сразу. Там на машину и в тыл. И перевязали, я кровью истекал.

Держа меня за плечо, немец завёл в барак и оставил, покинув его. Ну вот и всё окончание моего пути тут, в этом лагере смерти. Это был офицерский лагерь «Х-С» в Любек. Тут потёмки, а я со свету, вот и стоял, ждал пока глаза не привыкнут. Это для вида. Сам внимательно осматривался, став объектом такого же изучения сотен глаз.

— Хайруллин, Рамис, ты ли это? — услышал я смутно знакомый голос.

Повернув голову, я улыбнулся, обнаружил подполковника Гаврилова, что вышел из-за спин десятка заключенных в полосатых робах. Да у меня у самого такая же была, с номером. Обрит налысо, старый шрам на щеке, уже побелел, но это точно он.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Как жизнь молодая в неволе?

— Да так себе.

Пока среди сидельцев стояло оживление, фамилия — Хайруллин была знакома многим, вот и обсуждали, Гаврилов подошёл ко мне и обнял. А потом отстранил, с интересом осматривая, и спросил:

— Как тут оказался? То, что офицером стал, меня нагнал, слышал, были тут те, кто с тобой воевал.

— А, сбили.

— Идём, подробно расскажешь.

Дальше за нарами столы оказались, меня кстати покормили, хлеб из заначки достали. Так что в окружении пленных командиров и офицеров я и начал рассказ. А так как он подробный и начинался с момента как я конфронтацию с комдивом вошёл и тот меня поваром сделал, то рассказ шёл два дня. С перерывом на ночь. Вот и закончил рассказ:

— … меня раненого в больничку, прооперировали. Я там два месяца провалялся, пока рана не зажила, допросы переживал. Били, и часто, фотографировали для газет, но я на контакт и сотрудничество не шёл. Тот лейтенант немец, что фотогравировал меня, премию получил, миллион, хотя полицаи орали, что это они меня поймали. Три пересыльных лагеря, и вчера, пятого сентября, к вам был доставлен. Вот такие дела.

— А немцы так и не узнали, что ты разжалован, думают, что всё ещё подполковник, и к нам, в лагерь для командиров, — пробормотал Гаврилов. У него кстати в бараке немалый авторитет.

Недобро взглянув на своего бывшего комдива, да полковник Перов тоже тут был, я с ним не общался, и уже дважды откровенно послал, когда тот ко мне обращался, задавая вопросы. Мы тут все равны, и чхать я хотел, что тот полковник. Так и сказал. Однако тот не уходил, слушал всё внимательно.

— Ну да, тут я их провёл.

— Я вот не пойму, — сказал другой полковник. — Ты же освободил из плена сына товарища Сталина, генералов. Я под началом Карбышева служил. С тебя пылинки должны были сдувать. Почему до суда дошло?

— Сам гадаю, но недруг мой сидит высоко, если Сталин под его дудку пляшет. Поэтому я решил в лагере до конца войны пересидеть. Решил так пока в больничке лежал, когда строил планы побега.

— Почему? — прямо спросил Гаврилов.

— Жить не хочется? Ниже меня уже не понизить, а узнавать на личном опыте что меня ждёт, расстрел или штрафные части, я не хочу. Вряд ли переживу их. Тут у немцев до конца войны, безопаснее, как бы странно это не звучало. Дождусь как война закончиться, нас освободят. Надеюсь за такой срок про меня забудут. А дальше на врача учится, как и хотел.

— А в армии остаться не хочешь?

— Да я её ненавижу. Всякий урод над тобой власть имеет, — кивнул я на Перова, от чего тот разозлился, но что удивительно, промолчал.

— А что про наш лагерь скажешь? Ты же захватывал один такой лагерь, где генералов освободил, — спросил другой полковник, я на него с сомнением поглядывал, потому как видел в сорок первом и тот был в генеральской форме, а тут его знали как полковника Петрова.

— Охрана тут серьёзная, но в принципе побег возможен, — пожал я плечами.

Те заинтересовались, со мной только пятеро осталось, включая Гаврилова, но на все попытки узнать, как можно бежать, я их посылал. Даже на слабо пытались взять, что я высмеял. Вот и пояснил. Они-то может и сбегут, а мне это нафиг не надо. А у немцев правило, если побег, каждого пятого в строю расстреливать. Нет уж, пусть тоже до конца войны сидят, живее будут. Уговаривали меня долго, дней пять, поторапливая сделать правильный выбор пока холода не наступили. Осень же. До наших тут ох и далече. Уговорили, мол, если бежать, так всем. А меня пообещали потом отпустить, я подставлюсь под задержание и в другом лагере пережду войну. На этом и ударили по рукам. Гаврилов стал моим куратором, если так можно сказать. На связи с другими был. Понятно, что я с остальными до наших. Одно дело в плен попал, когда сбили, другое когда сам после побега. Да мне лет десять дадут лагерей у так называемых наших. Нет, это я просто показывал, как сильно не хочу возвращаться. Даже позавидовал генералу, что в Швейцарии остался. Может тоже сбежать, прихватив жену и сына? Так она к родным сильно привязана, да и наш побег по ним может ударить. Думаю, пока, как оно всё повернётся. С остальными доберусь до Союза, а там уже видно будет. Из-под расстрела я сбегу, там уже все мосты сожжены будут. А так следующей ночью, как стемнело, я в одиночку уничтожил почти всю охрану лагеря. Семь накопителей к боевому артефакту опустошил. А те ждали, два стукача о массовом побеге сообщили. Я их сканером вычислил и перед побегом обоих удавили. Гаврилову сообщил и с ними решили вопрос. К слову, в нашем лагере ниже майора пленных не было, иностранцев немало.