Владимир Порудоминский – Собирал человек слова… (страница 9)

— Что ж вы, сударь, нижний-то ящик не осмотрели? Там у нас старая обувь.

Полицмейстер неожиданно возвращается. Склонившись у комода, перебирает поношенные туфли и сапоги. Вдруг выпрямляется торжествующий. В руке — скомканная бумажка со стихами. Не те стихи, какие он искал, однако сатирические и касаются известных в городе лиц.

Мать в отчаянии хватается за голову.

Полицмейстерова находка — важная улика. Обвинение против Даля строят так: написал эти стихи, мог написать и те. Даль отказывается: эти написал, те нет.

Даля семь месяцев держат на гауптвахте, во время следствия на него кричат. Ему кажется, будто за спинами судей император сердито топает ногой в сверкающем ботфорте.

Даль не признается. Но боевой адмирал Грейг хочет стереть «сочинителя» с лица земли. Суд послушно стирает. Выносит приговор: разжаловать в матросы. Это то же, что произвести в рабы. В ушах Даля свистит не корпусная розга — корабельный линек. Матросская пословица «Не все линьком, ино и свистком» — слабое утешение.

Императорова нога равнодушно постукивает по полу лакированным носком ботфорта. Даль задирает голову. Румяный лысоватый человек холодно, без интереса смотрит на мичмана. Единственная надежда — Петербург.

Важные господа в Петербурге взяли сторону Даля, отменили приговор. Потому ли, что беззаконие было слишком явно? Или потому, что Даль был все-таки офицер, и благонамеренный? Или потому, что кое-кто в морском ведомстве с удовольствием прочитал насмешливые строки о Грейге? Или потому, наконец, что окончательное решение дела было передано на усмотрение справедливого человека, адмирала Беллинсгаузена?

Так или иначе, битву с боевым адмиралом Грейгом ценой тяжких духовных потрясений выиграл безоружный мичман Даль.

А кто же все-таки написал злосчастные стихи? У нас улик так же мало, как у военного суда. Друзья Даля считали автором его. Судьи полагали, что, если Даль сочинил те стихи, мог сочинить и эти. Даль отказывался. Отказывался на следствии, отказывался и потом, в дошедших до нас бумагах и документах. Не оттого ли отказывался, что и потом признание было опасно, а слава «сочинителя» оставалась недоброй славой? На этот раз можно не поверить Далю.

Как бы там ни было, пришлось снова выкатывать из сарая старую отцовскую колымагу, обтягивать парусиной от зноя и дождя. Пришлось сниматься с обжитого места, усаживать мать и братьев на узлы и сундуки, еще раз пересекать Россию. Одновременно с помилованием из столицы пришел приказ убрать Даля с адмиральских глаз долой, перевести на Балтийский флот, в Кронштадт. Это была уступка Грейгу. Или спасение Даля от мести главнокомандующего.

А весь сыр-бор из-за десятка стихотворных строк и адмиральской спеси.

Право, не море топит, а лужа.

ВОДА И БЕРЕГ

Плавают корабли по белу свету.

Беллинсгаузен подобрался к Антарктиде. Третий раз обплывает земной шар Лазарев. Коцебу на своем шлюпе «Предприятие» открывает таинственные острова архипелагов Туамоту и Самоа.

Не очень достоверно известно, что делал Даль на Балтике. Известно только: служил на берегу. Есть сведения, будто надзирал за арестантами. Во всяком случае — выполнял какую-то неприятную работу. Иначе вряд ли стал бы проситься с флота, где служить считалось почетно и выгодно, куда-нибудь в другой род войск. А он просится: то в артиллерию, то в инженерные части. Готов даже стать простым армейским офицером. Не пускают.

Даль сидит на берегу. Провожает и встречает корабли. Живет общежитием с тремя товарищами, тоже неудачливыми моряками. Общежитием выходит дешевле: одна квартира и один денщик на четверых.

Жалованье маленькое. Офицеры, выходя из канцелярии, невесело шутят, что как раз на извозчика до дому хватит. Жизнь дорогая: одна обмундировка съедает половину жалованья. А если хочешь дослужиться до чина, обмундировка главное.

Роптать грех: зайди в холодную, сырую казарму, где обитают нижние чины, отведай тухлой водицы — матросского супа, — прикусишь язык.

А в Морском собрании портовые чиновники швыряют сотни; короткое звяканье серебра и хрустальный звон заглушают негромкий разговор о контрабандных товарах и об экономии на матросском рационе.

Творится вокруг непонятное.

Боевых командиров обходят чинами, наградами. Бездари ездят на катерах в Петербург: выслуживают на балах чины, в приемных — награды.

В чести́ мастера докладывать, что дела отменно хороши. Румяный император проехал на катере вдоль Кронштадтского рейда, кивал головой, оглядывая стройный ряд кораблей. А корабли покрасили только с одной стороны, с той, которая на виду.

Придворные щелкоперы воспевают в журналах прогулки в Кронштадт, мощь грозных орудий, которые «дышат громами». А в Кронштадте списывают целые форты «по совершенной гнилости».

Служить голодно и скучно. Служить тошно. Прислуживаться Даль не умеет. Ходит по берегу, видит изнанку Кронштадта — разрушенные форты, непокрашенные борта кораблей, — опускает глаза, молчит. Военный суд научил его уму-разуму. Помалкивает.

…Утром 7 ноября 1824 года вода в заливе вспухла, полезла из берегов, как тесто из квашни. Пытаясь удержать ее, город будто напрягся на мгновение. Однако силы были неравны. Сутулые серые волны ринулись на штурм, ворвались в улицы. Город пал.

Вода унесла в море мосты и склады, разрушила береговые укрепления, начисто слизнула батареи и пороховые погреба.

Вода смыла следы воровства и обмана. Воры, сколотившие тысячи на копеечном матросском довольствии, торговцы контрабандным товаром, шаркуны — любители расцветить труху яркой краскою — радостно потирали руки. Беспорядок, нехватку — все смыло наводнение. Ухмыляясь, составляли длинные ведомости — списывали амуницию, продовольствие, оружие. Всего небрежнее списывали людей: «неизвестно, где команда, в живых или в мертвых». Люди стоили дешевле всего, донесений о погибших нижних чинах не составляли.

За сто с лишним лет перед наводнением, когда только закладывали Кронштадт, вели по приказу Петра строгий счет убыткам. Тогда точно так же: каждую сваю, каждую скобу разносили по графам, посылали доклады о павших лошадях; рабочие гибли от голода и холода — их в ведомости не записывали.

Как и сто с лишним лет назад, взамен погибших и занемогших присылали еще людей — в России народу много. Заново строили то, что разрушила вода.

В Кронштадте стучат топоры, пахнет мокрым деревом. Рубят ряжи, забивают сваи, настилают доски. Растут укрепления, поднимают город над водой. Вода ушла в берега. Все становится на место.

Корабли приходят, уходят. Даль остается в Кронштадте. Ни на море, ни на земле — сухопутный моряк. Когда корабль, причаливая, стукается о сваю, летят в воду щелки. Болтаются в черной прорези воды между бортом и берегом. Так и Даль.

Служба томит, мучает, как морская болезнь. Надо приставать к берегу, бросать якорь. И страшно оставить службу. Пристать к берегу — значит для Даля поплыть в неведомое. Не в море — в жизни прокладывать новые пути. Искать и выбирать.

Чего не поищешь, того и не найдешь.

СУДЬБЫ

Декабрь 1825 года прокатился по России грохотом пушек на Сенатской площади, прошелестел шепотом слухов и замер испуганным молчанием.

Лишь негромкие клятвы завтрашних борцов разрывали безмолвие.

К тому времени друзья решили каждый свою судьбу.

Владимир Даль сидел на берегу, Павел Нахимов и Дмитрий Завалишин ходили в кругосветное плавание. Под командою Лазарева служили на фрегате «Крейсер». В далеких морях видели низкое черное небо и крупные, яркие звезды, до которых Даль так и не доплыл.

В море Нахимов и Завалишин были вместе, на берегу разошлись.

Нахимов залез с головою в дела флотские: просился из Кронштадта в Архангельск, где строился семидесятичетырехпушечный корабль. Завалишина увлекли совсем иные дела.

Осенью 1825 года, возвратясь из кругосветного плавания, он стал собирать у себя молодых морских офицеров. Говорили о республике, об уничтожении рабства, о пользе скорейшего переворота. Распространяли призывные стихи, запрещенные книги.

Когда отгремели декабрьские пушки, Даль узнал с удивлением: арестован Завалишин Дмитрий, член Северного тайного общества. С ним вместе забрали братьев Беляевых, Арбузова, Дивова — тоже всё знакомых по корпусу и по службе.

Оказывается, нашлось у них дело не только в море, — и на берегу. А Даль жил рядом, встречался и не ведал ни о чем. Ему не говорили.

Как странно, однако! Завалишин столько человек посвятил в дела тайного общества, а старого товарища Даля обошел. Скрытного Даля, который слова лишнего не скажет. Вряд ли Завалишина удерживала осторожность. Что-то еще мешало ему открыться Далю. Может быть, старый товарищ показался Завалишину чересчур перепуганным после военного суда. А может быть, Завалишин начинал издалека разговор, но Даль, и в самом деле излишне предусмотрительный, не поддержал его. Так или иначе, в декабре 1825 года Даль оказался с теми, кто молчал.

В начале 1826 года разъехались из Кронштадта, Нахимов — в Архангельск, Завалишин — в Петропавловскую крепость, Даль — в Дерпт. Десять лет носили одну форму, теперь одеты по-разному. Нахимов — в морском мундире, Завалишин — в арестантском халате, Даль — в штатском сюртуке. Судьбы друзей определились. Даль подал в отставку, чтобы определить свою судьбу.