Владимир Порудоминский – Собирал человек слова… (страница 7)
Играть «в море» не с кем. Да и незачем. Море больше не игра. Работа.
Сани идут легко, словно под парусом. Мичман Владимир Даль жмется от холода, постукивает ногами, дует на руки. Ямщик, утешая, тычет кнутовищем в небо: «Замолаживает»…
Даль выхватывает книжечку, записывает слово, принимает решение на всю жизнь.
В старости ему казалось, что решение пришло неожиданно. Однако оно было подготовлено.
«Замолаживает» — не первое слово, записанное Далем. Еще в корпусе он заносил в тетрадку непонятные слова, услышанные от кадетов.
Из ближних и дальних губерний везли мальчиков в корпус. Они приносили в классы и спальни язык, который слышали и на котором говорили в своих степных и лесных поместьях. Поэтому в книжечку Даля попадали слова новгородские, тамбовские, вологодские, владимирские. И еще такие, которые родились в самом корпусе и никому, кроме кадетов, понятны не были, — вроде «вагана».
Даля в корпусе называли «дразнилой». Иные злились на него. Он был охотник подразнить товарища. Очень точно изображал других. Голос, манеры, жесты.
А нет ли мосточка между этой чертой Даля и делом его жизни?
Уметь мгновенно схватывать суть того, с чем встретился, — разве не нужно это, чтобы тотчас понять, почувствовать самобытную красоту и точность нового слова?..
Решение Даля было скорее всего подготовлено, как подготовлены почти все решения, даже те, которые кажутся неожиданными.
Но решение пришло в голову Далю вместе со словом «замолаживает» — так и получилось, что оно для Даля самое главное слово.
Сделаем вид, будто и мы не знаем о тех других, что были записаны раньше. Мы и правда успеем забыть о них. От мартовского морозного дня, затерянного в новгородских снегах, до рождения словаря — целых четыре десятилетия. Еще долгую и непростую жизнь предстоит нам прожить с Далем. Биография только начинается.
Вразумись здраво, начни рано, исполни прилежно.
МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ
ПОРТРЕТ
Имя «Толстой» вызывает в воображении образ молодого севастопольского офицера, старика на пашне или за письменным столом.
С Далем сложнее. Говорим: «Даль», а вспоминаем четыре тома словаря на книжной полке.
Портретов почти не сохранилось. Описаний тоже очень мало. Знают Даля по известному портрету Перова. Но там Даль — длиннобородый старец на закате жизни. Мы с таким пока не знакомы. Мы знакомы с молодым Далем.
Много лет спустя Даль опишет себя в рассказе «Мичман Поцелуев». Герой рассказа тоже едет из Морского корпуса в Николаев, на Черноморский флот. Наружность мичмана обрисована очень приблизительно, двумя-тремя штрихами: курчавые волосы, белое лицо, голубые глаза. Поцелуев — юноша благонравный, скромный и чулый, то есть мягкого нрава, послушный — тише воды ниже травы. Однако Даль сообщает тут же: его герой — юноша хоть и смирный, но острый. Это, наверно, не про поведение, а про склад ума.
Из скупых воспоминаний тоже кое-что узнаем о наружности Даля: он человек всегда спокойный, слегка улыбающийся; у него огромный нос, умные серые глаза. Этим воспоминаниям стоит поверить. Их автор обладал поразительной точностью взгляда. Его имя — Николай Пирогов. Даль был дружен с великим хирургом.
Есть еще редкий портрет — Даль в молодости. Хорошо схвачены поворот и наклон головы: Даль словно увидел и услышал что-то интересное. Худое, вытянутое лицо улыбчиво и спокойно — и в то же время чутко, напряженно. Мягкие светлые волосы, зачесанные назад и вбок, почти закрывают уши, слегка вьются. Тонкий и длинный любопытный нос. Верхняя губа у́же нижней, поджата, как у людей себе на уме. Глаза большие, серо-голубые, умные. Спокойные и одновременно озорные. Глаза лучистые. В них светится удивление. Так смотрят на мир люди, которым все интересно и ново, которые любят и умеют видеть и узнавать.
Из того, что нашли, составим для себя портрет молодого Даля. Пусть неполный. Пусть не очень точный. Портрет нам нужен, но не в нем суть.
С лица не воду пить, умела бы пироги печь.
ОТЧИЙ ДОМ
Вместе с Владимиром возвращаемся в родительский дом.
Иоганна-Христиана Даля выписала в Россию сама императрица Екатерина II, прослышавшая о замечательных способностях юного датчанина к языкам. Иоганну-Христиану было пожаловано почетное место царского библиотекаря.
Даль что ни год изучал новый язык, прочитал сотни умных книг, делал выписки, переводил, составлял каталоги. Удивлял всех познаниями и пользовался уважением. А денег не было.
Иоганн-Христиан махнул рукой на почет и уважение, отправился в Германию и поступил на медицинский факультет. Второй раз приехал в Россию не библиотекарем — врачом. Иоганна-Христиана стали звать на русский лад — Иваном Матвеевичем. Его поселили в Гатчине. Императрица сидела в Петербурге, в Гатчине хозяйничал наследник Павел Петрович, будущий царь Павел I.
Врачи в ту пору были наперечет. Иван Матвеевич ежедневно являлся к наследнику с докладом. Даль оказался свидетелем диких выходок Павла.
Доктор Даль видел на смотре: выкатив глаза, наследник распекал офицера за минутное опоздание. Грозил крепостью, Сибирью. Путаясь в стременах, офицер неловко скатился с лошади в грязь. Иван Матвеевич подбежал, взглянул в посиневшее лицо, определил: «Удар».
Дома доктор Даль зарядил два пистолета, объявил жене:
— Если со мной случится подобное, застрелю сначала его, потом себя.
Иван Матвеевич был очень вспыльчив. С наследником он не ладил.
Четыре года в Гатчине полны риска и опасности. Шутка ли: не ладят двое, из которых один горяч до безумия, а другой — завтрашний царь.
В тот самый год, когда Павел взобрался наконец на долгожданный российский престол, Иван Матвеевич покинул Гатчину. Он сменил несколько мест службы. Был врачом на заводах в Луганске и составил весьма смелую и неожиданную по тем временам записку о тяжелом положении рабочих. Затем прочно обосновался в Николаеве.
Сохранился портрет Ивана Матвеевича. У него внешность командира мушкетеров — острая с проседью бородка, подкрученные кверху усы. Светлые глаза окружены темным ободком. Глаза проницательные и диковатые; такие называют шалыми. В них не озорство — отчаянная решимость, которая так ни в чем и не проявилась.
Что передал Даль-отец своим детям?
Иван Матвеевич был суров, нелюдим. Говорил мало, чаще сидел запершись в своем кабинете.
Но он был учен, умен, справедлив. И в доме ценились образованность, ум, справедливость. Такой дух в доме воспитывает не меньше, чем долгие и ласковые родительские разговоры.
Иван Матвеевич учил детей не только своими достоинствами. Недостатками тоже. Владимир не захотел взять в наследство его горячность и нелюдимость. Наперекор отцу вырос спокойным и общительным. До конца жизни любил работать не в отдельном кабинете, а в общей комнате.
Мать Даля — Мария Фрейтаг — человек по-своему замечательный. Она много читала, знала языки, пела, играла на фортепьяно. У нее были изумительно искусные руки, способные ко всякому ремеслу. Владимир перенял у матери умелые руки. И даже большего достиг: правой и левой владел одинаково.
Мать учила детей всему, что сама знала. Говорила:
— Всякое знание, какое на пути встретится, надобно зацеплять. Наперед никак не скажешь, что завтра в жизни пригодится.
Отец Даля в юности начинал богословом, потом стал языковедом, библиотекарем, закончил — врачом. И в Марии Даль, конечно же, запрятаны были способности ко многим и разным трудам.
Владимиру достался в наследство от родителей талант зацеплять всякое знание. Он легко и бесстрашно менял профессии — и в каждой преуспевал.
Но это потом.
Пока же возвращается под родительский кров мичман Владимир Даль.
Он окончил корпус. Он морской офицер. Он хочет и будет служить на флоте.
Случай торжественный. Вся семья в сборе. Даже отец выглянул из своего кабинета.
Добрый сын всему свету завидище.
КОГДА СЧАСТЛИВ МОРЯК
Бьют склянки — каждые полчаса. Мерный звон рассекает время на короткие куски. Может быть, время в море идет быстрее. Или ценится дороже.
Бьют склянки. Служит моряк.
Ходит под парусами и в Измаил, и в Килию, и поближе — в Одессу, и подальше — в Севастополь, а из Севастополя ходит и вовсе далеко — в Сухум, русскую крепостцу на абхазском берегу.
Всего же охотнее моряк ходит по суше. По зеленому бульвару, повисшему над Ингулом, на крутом берегу. С бульвара видно, как сливаются реки Ингул и Буг. Вдали зеленым дымом, прижатым к земле, клубится роща. Даль кидает ружье на плечо, бродит по роще. Летом шелковица чернеет тяжелыми каплями ягод. Тропинки сини от падалицы.
Счастливые часы, проведенные на суше, проносятся быстро. В море время для Даля тянется мучительно долго. Новый — только со стапеля — сорокачетырехпушечный красавец фрегат «Флора», гордость черноморцев, приносит мичману Далю невыносимые страдания.
Над Далем смеются: моряк не любит моря! По служебным делам предпочитает ездить в тряской телеге, отбивает бока. Но Даль любит море. Ветер соленый, и быстрый бег корабля, и простор, и ядреную матросскую речь, и все новые картины, которые берег, неторопливо поворачиваясь, открывает взору. Только морская болезнь, что ни плавание, все сильнее, и уже от первых шуток волны хватает за горло мучительная дурнота.