Владимир Порудоминский – Собирал человек слова… (страница 18)
Далевы сказки не такие ладные, как подлинные, народные. Подлинные сказки веками переходят из уст в уста, народ обтачивает их, как обтачивает камни река. Даль сам сочинил свои сказки на манер народных. «На манер» — это всегда хуже, чем подлинное. Но в сказках легче всего изъясняться народной речью.
И придраться к сказкам труднее всего.
Даль пишет: правда — собака цепная, кусается; а сказка — ряженый, прячет лицо под смешною маскою. Кто охоч да горазд, заглянет под маску, а другой и так пройдет.
Под маску заглянули те, кто не надо: Булгарин, жандармы, царь. За шутливым балагурством, за прикрытием из пословиц расслышали тихий голос правды.
В сказках смышленый мужик побивает дурного царя и сам на царство садится, черт состязается с солдатом и остается посрамленным, судья Шемяка, лгун и взяточник, вершит неправый суд. Можно написать об этом еще раз. Потом пожимать плечами, уговаривать себя и других: все, как в сказке. Но в Далево время слишком много было охочих да гораздых читать всякую книгу с подозрением. В каждом слове видеть злой умысел и колебание государственных устоев.
У Даля Иван-сержант выводит войска на площадь перед царским дворцом, губернатора Чихиря убивает, Дадона с трона скидывает. Можно пожимать плечами — сказка. Но что-то очень похоже на правду — на 14 декабря 1825 года похоже. И когда черт, не выдержав солдатской и матросской службы, бросается в море вниз головой, и когда корыстного судью Шемяку производят за «подвиги» в воеводы — все это тоже очень похоже на правду.
А писать правду нельзя.
Дадоны, золотые кошели, и чихири, пяташные головы, считали правду в литературе не достоинством, а грехом, часто преступлением. Тогдашний военный министр, требуя, чтобы запретили какую-то книгу, заявил:
«Эта книга тем вреднее, что в ней каждая строчка — правда».
Даль, очень осторожный в разговоре, кое-где проговорился в сказках. Дадоны, чихири и шемяки оказались хитрее, чем он полагал: они заглядывали под маски ряженых, вычитывали в Далевых сказках не ложь, а намек.
Известный цензор того времени записал в дневнике: «Люди, близкие ко двору, нашли в сказках Луганского какой-то страшный умысел против верховной власти».
«Обиделись пяташные головы, обиделись и алтынные, оскорбились и такие головы, которым цена была целая гривна без вычета…» Так вспоминал Даль через много лет.
Но в тот злополучный осенний день 1832 года он сидел в комнате-одиночке при жандармской канцелярии и ждал.
Сколько он уже здесь? Семь часов? Восемь? Кажется, что восемь лет… За окном быстро синеет. Щелкает замок. Появляется рослый жандарм, зажигает свечу. И не взглянул на Даля: молча зашел и вышел, только замок щелкнул. Длинные косые тени на светлых стенах сперва расплывчаты, потом становятся чернее. Густой свет тихо покачивается вокруг свечи, как яичный желток. От тусклого света, от притаившейся в углах темноты Даля охватывает тревога.
Неужели снова — зеленое сукно, раздраженные судьи, тщательно выписанные ботфорты над их головами.
В кабинете по соседству статс-секретарь Мордвинов копается в бумагах Даля, придумывает для него кару. Без интереса листает тетрадки со словами. Можно, конечно, просто сослать, но можно и разжаловать. Статс-секретарь повеселел; даже голова прошла.
Поэт Жуковский, воспитатель наследника престола, выпросив аудиенцию, смиренно доказывает государю императору, что в Далевых сказках и не намеки вовсе, а ложь, безделица. Припоминает верную службу и боевые заслуги доктора Даля.
Царь, не поворачивая головы, косит глазом:
— Так это тот самый лекарь, который навел мост через Вислу?
Барабанит пальцами по столу. Может, простить лекаришку?.. Смилосердничать?..
Мост, год назад перекинутый через Вислу, мост, по которому шли войска к Варшаве, кажется, выведет Даля из жандармской канцелярии. Удивительный мост!
— На первый раз оставить без последствий. Но предупредить!..
Жуковский кланяется несколько раз подряд.
…Статс-секретарь Мордвинов надрывает пакет, читает присланный с нарочным приказ. Сердито сталкивает со стола на пол Далевы бумаги.
Щелкает замок. Даль стремительно поворачивается к двери. Огромная черная тень вползает на стену. «Выходите!» Куда? В крепость?
Везут домой в холодной, тряской карете. Можно вздохнуть украдкой. Жив доктор Даль. Жив Казак Луганский.
Терпи, казак, — атаман будешь.
Держи тройку на вожжах; правь толком да сказку сказывай тихомолком, а то с тобой чтоб беды не нажить, чтоб сказкой твоей кого не зацепить.
Из сказки слово не выкидывается.
Поди, поди, берегися! Едет сказка тройкой — сторонися!
Сказка моя в доброго парня не метит, а недоброго не жаль, хоть и зацепит.
Гни сказку готовую, что дугу черемховую!
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
Не дочитав сказки, не кидай указки.
РЯДОМ — ПУШКИН
«У ВАС ЕСТЬ ЦЕЛЬ…»
Его волосы оказались много светлее, чем представлял Даль. Поражали глаза — большие, светлые на желтоватом и словно слегка подернутом серой пылью лице.
Пушкин сразу показался Далю очень русским — не африканцем. Может быть, оттого, что Даль привык не только рассматривать людей, но и слушать. У Пушкина был великолепный московский говор.
И слова у Пушкина ложились точно, одно к одному, весомые, нужные, крепкие, — ни одного не выкинуть и лишнего не прибавить.
Даль не сразу даже заметил, что речь Пушкина не плавна, что он прежде вдумывается в то, что хочет сказать, и как бы выбирает единственное точное слово, — оттого говорит, пожалуй, отрывисто.
Пушкин, надо полагать, первый заговорил, когда они встретились с Далем. Даль слишком давно рвался к Пушкину, слишком долго мечтал о встрече — вряд ли сумел тотчас справиться с понятным волнением и робостью. Да и пришел он к Пушкину не просто так, побеседовать, — пришел услышать слово Пушкина о своем деле.
Наверно, эта встреча могла состояться и раньше. Но раньше она была бы мимолетным светским знакомством великого поэта Пушкина и доктора Даля из военно-сухопутного госпиталя. Далю не с чем было прийти к Пушкину. Разве что раздобыть верблюда и, нагрузив словами, пригнать по петербургским улицам!.. Теперь появился «Первый пяток». Теперь к поэту Пушкину пришел сказочник Казак Луганский. На двухстах небольших страницах, окованных плотным черным переплетом, хранился крохотный образчик Далева дела.
Свидание с Пушкиным обещал устроить Жуковский — и Даль несколько недель жил в напряжении, какое охватывает человека, когда вот-вот должно произойти что-то главное, сбыться мечта. Но сперва Пушкина не было (уезжал в Москву), потом Жуковскому было недосуг. Василий Андреевич очень давно и очень близко знал Пушкина и видел едва не каждый день, потому не чувствовал острого нетерпения других. Даль не выдержал и отправился к Пушкину сам.
Пушкин только что перебрался на новую квартиру. После женитьбы, за год с небольшим, он сменил уже четыре квартиры — Наталье Николаевне все не нравились.
Теперь с Фурштатской, где он жил неподалеку от Литейной полицейской части, Пушкин переехал в дом на углу Гороховой и Большой Морской.
Даль поднялся на третий этаж. Слуга, который принял у него шинель в прихожей, говорил по-нижегородски и на е. Даль, хотя сильно волновался, отметил по привычке: кажется, юг Нижегородской губернии (потом выяснил точнее — Лукояновский уезд). Он даже успел удивиться, потому что знал про Михайловское и думал, что у Пушкина люди псковские. Про Болдино Даль не знал.
В том, как расставлена была мебель в комнатах, чувствовалось что-то непостоянное, временное: чувствовалось, что ее часто двигали и опять будут передвигать. Комоды, столики и ширмы еще не вросли в свои места, не вписались в них, — казалось: если переставить, будет лучше.
Пушкин усадил Даля в кресло, а сам, жалуясь на «проклятый рюматизм», устроился на диване: сунул подушку под бок, левую ногу поджал, правую, больную, вытянул бережно.
Даль отметил неуловимо легкое изящное движение, которым Пушкин, садясь, откинул фалды фрака. Фрак был дневной, серо-голубой (Даль про себя назвал его сизым), не новый. Свежая сорочка была с широким отложным воротником, без галстука. С одеждой Пушкин обходился вольно, однако в этом чувствовалась не небрежность, а уверенность, что все и так сидит на нем ладно и красиво.
О чем говорили Пушкин и Даль? Точных сведений об этой беседе не имеется. Знаем несколько пушкинских фраз. Догадываемся примерно, о чем шла речь. Кое-что можем додумать.
Видимо, началась беседа с Далева «Первого пятка». Это очень естественно. Человек, вступающий на литературное поприще, пришел услышать мнение старшего и признанного собрата. К тому же трудно было найти повод удобнее, чтобы начать разговор.
Мог быть, конечно, в первую минуту встречи какой-то незначительный обмен репликами. Что-нибудь вроде:
— Вот, хромаю. Совсем одолел несносный рюматизм.
— Простите, что взял смелость…