Владимир Порудоминский – Собирал человек слова… (страница 19)

— Пустое. Мне говорил Жуковский… Да, вы ведь врач? Присоветовали бы что…

— Помогают прижигания каленым железом.

— Нет уж, увольте…

Такой обмен репликами мог быть. Мог и не быть. Однако ясно: главный разговор начался с «Первого пятка».

Знаем, что «Первый пяток» Пушкину понравился. Однако не стоит преувеличивать его похвал. Нельзя забывать, что Пушкин, когда пришел к нему Даль, был уже не только великий поэт, прозаик и драматург, но и великий сказочник. Далевы сочинения не могли поразить Пушкина: он знал подлинные народные сказки. Он их слушал и записывал в Михайловском. Он уже создал «Сказку о царе Салтане» и «Сказку о попе и о работнике его Балде».

— Сказка сказкой, — говорил он, перелистывая «Первый пяток» Казака Луганского, — а язык наш сам по себе.

Вот что Пушкина восхитило! В сказках «Первого пятка» он именно то увидел, что Даль хотел показать: образцы народных сокровищ.

— Что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото!..

Открывал книгу с начала, с конца, где придется. Радостно посмеиваясь, перебирал вслух низанные Далем ожерелки из чудесных слов и пословиц. Приговаривал, смеясь: «Очень хорошо». Иные отчеркивал острым и крепким ногтем. Вдруг замолчал. Захлопнул книгу, положил ее на подлокотник. Откинулся на диване, разбросав руки — одна на подлокотнике, другая вдоль спинки. Глядя мимо Даля, залетел куда-то мыслью.

— Однако надо нам выучиться говорить по-русски и не в сказке…

Даль подхватил, что-то пытался сказать о «Борисе Годунове» и «Повестях Белкина». Он еще не знал ничего об «Истории села Горюхина». И не знал, что на рабочем столе Пушкина лежит рукопись «Дубровского»; герой пока носил имя Островский. Из-под пера Пушкина уже появились на свет и заговорили по-своему и старый кучер Антон, и Архип-кузнец.

Вдруг дверь скрипнула, отворилась. Пушкин сорвался с дивана — как ветром сдуло, — почти не хромая, бросился к двери: «Жена!»

(Далю послышалось: «Женка».)

Темное облачко неслышно проплыло по комнате.

— Вот, душа моя, позволь тебе представить: Казак Луганской, сказочник, он же доктор Владимир Иванович Даль. Подумай, хочет клеймить меня каленым железом!

— Я очень рада, мосье Даль.

Наталья Николаевна стала объяснять что-то Пушкину; кажется, собралась куда-то ехать, — Даль не прислушивался. Отметил только, что выговор у нее тоже московский, однако несколько испорченный французским и светской привычкой произносить слова холодно, с ненатуральным выражением.

Она тотчас ушла. Пушкин помрачнел, уже не улыбался. Сидел в уголке дивана сутулясь, подперев кулаком подбородок. Изредка прерывал Даля быстрыми замечаниями. Даль всякий раз удивлялся: именно это вертелось у него самого на уме, да не находил слов, чтобы высказать точно.

Он захотел развлечь Пушкина — вспомнил своего попавшего в плен верблюда. Пушкин не засмеялся; он как-то по-особому внимательно посмотрел на Даля.

Пушкин сказал:

— Ваше собрание — это еще совершенно новое у нас дело; оно давно занимает меня.

Поднялся с дивана, сильно хромая, подошел к шкафу, стал показывать Далю тетрадки с записями народных песен: их пели в Михайловском, на базаре во Пскове, на ярмарке в Святогорском монастыре.

— А пословицы — от воронического попа Лариона, по прозвищу Шкода. Великий знаток!

Повертел листок в руках.

— Ну, это крошки. Взгляните — разве что вам сгодятся.

Пушкин опять как-то по-особому посмотрел на Даля.

Произнес тихо, словно сам себе:

— Нужен верблюд…

Даль глянул на него удивленно и беспокойно.

Пушкин снова сел на диван, прямо против Даля. Заговорил раздумчиво:

— Собрание ваше — не простая затея, не увлечение. Дело на всю жизнь. Вам можно позавидовать — у вас есть цель. Годами копить сокровища и вдруг открыть сундуки пред изумленными современниками и потомками. Однако запасы тяжелехоньки. Нужен надежный верблюд, чтобы нести их в будущее…

И неожиданно рассмеялся — весело и добро.

…Шел снег. Петербургский, мокрый, шел вдоль проспектов. Даль поднял воротник (только нос торчал), навстречу ветру понесся по Гороховой. «Вам можно позавидовать — у вас есть цель…» Каково! Искал рукавицы, а они за поясом. Искал коня, а сам на нем сидит. Даль не заметил, как отмахал полквартала не в ту сторону.

Ну и дела!

Лапти растеряли, по дворам искали: было пять, а стало десять.

ДОРОГАМИ ПУГАЧЕВА

Бердская слобода стояла на реке Сакмаре, в семи верстах от Оренбурга. Она была окружена рвом и обнесена деревянным забором — оплотом. По углам оплота размещались батареи. Во время долгой осады Оренбурга здесь была ставка Пугачева.

Чтобы стать свидетелями новой встречи Даля с Пушкиным, нам придется из осени 1832 года перешагнуть сразу в осень 1833-го, а из петербургского дома на углу Гороховой и Большой Морской — в далекую Оренбургскую губернию, которая, как свидетельствует старинный путеводитель, представляла собою площадь, сходную по очертаниям с латинскою буквою S, утолщенною в средине.

19 сентября 1833 года Даль и Пушкин ехали из Оренбурга в Бердскую слободу.

Пушкина привела сюда работа над «Историей Пугачева». Даля еще ранее, весною того же года, забросила переменчивая его судьба.

Даль все еще не успел найти ни постоянного места жительства, ни постоянного места службы, даже профессии. Теперь он стал чиновником для особых поручений при оренбургском военном губернаторе.

Далю за тридцать: по представлениям того времени, он человек немолодой. Перед отъездом в Оренбург он женился. Отныне он будет жить более оседло: за двадцать пять лет чиновничьей службы сменит всего три города.

Семь верст до Бердской слободы — недолгий путь. Кибитка катится резво.

Пушкин оживлен, весел, разговорчив. Его будоражит тысячеверстное путешествие, осень будоражит. Настает его пора — он чувствует. Сердце у него колотится порывисто, чуть-чуть кружится голова, немеют кончики пальцев. Ощущения обострены: приложит ухо к земле — услышит, как трава растет. Задыхаясь свежим степным воздухом, от которого, как от ключевой воды, ломит зубы, говорит Далю:

— Чувствую, дурь на меня находит, — и в коляске сочиняю. Что же будет в постели?..

Смеется гортанно.

Отсюда, из оренбургских степей, Пушкин собирается не обратно в Петербург, а в Болдино. Он пробудет в Болдине шесть недель, завершит «Историю Пугачева», напишет «Медного всадника», «Пиковую даму», новые сказки — вторая болдинская осень.

Пушкин тормошит Даля:

— Я на вашем месте сейчас бы написал роман. Вы не поверите, как мне хочется написать роман. У меня начато их три!..

Далю передается волнение Пушкина. Глаза у Пушкина потемнели, блестят; у него жаркие ладони.

Он рассказывает Далю о своих занятиях, о Петре Великом — его мучит Петр:

— Я еще не мог постичь и обнять умом этого исполина: он слишком огромен для нас, близоруких, и мы стоим еще к нему близко, — но я сделаю из этого золота что-нибудь!..

У Пушкина совсем темные глаза. В них врывается бескрайняя, по-осеннему серая степь.

— О, вы увидите: я еще много сделаю!..

Это было 19 сентября 1833 года. Впереди у Пушкина 3 года 4 месяца и 10 дней.

— Хотите, я расскажу вам сказку? — вдруг спрашивает Пушкин. — Я услышал ее недавно от старой и мудрой татарки и расскажу так, как услышал.

Сказка про волка — про то, как сделался волк вором и разбойником и как раздобыл свою серую шкуру.

Пушкин, озорно щеголяя, пересыпает речь татарскими словами. Видно, в самом деле сказку узнал недавно. Проезжая по местам пугачевского восстания, он слушал песни татарские, калмыцкие, башкирские, казацкие.

Татарскую сказку Пушкин подарил Далю, калмыцкую — взял себе. В «Капитанской дочке» появится сцена: Пугачев с Гриневым едут из Бердской слободы в Белогорскую крепость; по дороге Пугачев рассказывает сказку об орле и вороне, которую слышал от старой калмычки.

Через шестьдесят лет тою же дорогою, какою добирался Петр Андреевич Гринев к Пугачеву, Даль и Пушкин едут из Оренбурга в Бердcкую слободу.

Река Сакмара быстра и многоводна. Она подступает к самой слободе. В диких лесах за рекою водятся хищные звери. Долина перед слободою сшита из зеленых, серых, рыжих, бурых лоскутьев — огороды. Над колодцами задумчиво покачиваются деревянные журавли.

…У старухи казачки фамилия необычная и многозначительная — Бунтова. В доме сотника казачьего войска собрали несколько стариков и старух, помнивших Пугачева, но эта сразу Пушкину понравилась живостью речи, образной, точной памятью. Сама Бунтова считала, что ей семьдесят пять, иные уверяли, что больше, — она удивляла проворными движениями, моложавым лицом, крепкими зубами.

Пушкин бросил на лавку измятую поярковую шляпу, скинул суконную с бархатным воротником шинель и остался в черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Он вынул записную книжку и карандаш, подсел к широкому, гладко выструганному столу, принялся расспрашивать старуху.

Бунтова говорит охотно, много:

— Знала, батюшка, знала, нечего греха таить, моя вина. Как теперь на него гляжу: мужик был плотный, здоровенный, плечистый, борода русая, окладистая, ростом не больно высок и не мал. Как же! Хорошо знала его и присягала ему. Бывало, он сидит, на колени положит платок, на платок руку. По сторонам сидят его енаралы…