Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 84)
Не станем заниматься обсуждением манящего, но для нас сейчас не основного вопроса, мог бы Толстой или нет жить крестьянской жизнью, как сложились бы отношения его и его истины с трудящимися, в избе с которыми он бы оказался. Незадолго до окончательного ухода он говорит дочери, Татьяне Львовне, что знать народ – это значит выйти за пределы Ясной Поляны. Какой же слом должен был произойти в его душе, какой, по словам его, режущий разлад своей жизни с сознанием должен был он почувствовать, чтобы Ясная, без которой он прежде не мог себе представить Россию и своего отношения к ней, стала ему в тягость, «тюрьмой без решеток», как пишет он в одном из писем 1910 года.
Кажущаяся нерешительность Толстого – уйти, не уйти – на самом деле свидетельство глубочайших переживаний, тяжелых душевных исканий. Уйти – значит причинить зло – семье, Софье Андреевне, прежде всего. А он убежден, что обязан действовать, бороться только любовью – и это такое же ясное его убеждение, как невозможность остаться. Да и зло, как бы воплощенное в Софье Андреевне, ощущается им совсем иначе, нежели иными, даже самыми верными его сторонниками. Чертковым, который не находит в ней ничего доброго: для него она – убийца своего великого мужа. Или доктором Маковицким: в отличие от консультантов-медиков, он не видит (или не умеет увидеть) у Софьи Андреевны признаков душевной болезни, полагает, что она симулирует, вычитывая симптомы в книге Корсакова.
Толстого связывают с Софьей Андреевной сорок восемь лет общей жизни, в которой общего хорошего, конечно же, не меньше, чем дурного; даже годы «разлада» не уничтожают всего доброго, что есть между ними. Софья Андреевна полагает, что никто не знает Льва Николаевича так, как знает она, – и, какой бы смысл, какой бы оттенок отношения ни вкладывала в эти слова, она права. Не понимает, еще более – не хочет понимать, и этим знанием без понимания, того хуже – пониманием на свой лад, часто особенно больно его ранит, но знает лучше всех. И Лев Николаевич не сомневается в этом. Когда в последнем своем письме к ней, за неделю до смерти, уже покинув ее, он напишет: «Я люблю тебя и жалею от всей души, но не могу поступить иначе, чем поступаю», – он напишет о том, что у него в душе. Грош цена нашему отношению к Толстому, если в эту минуту мы ему не поверим.
Герой толстовской повести отец Сергий, в прошлом князь, блестящий гвардейский офицер, потом прославившийся старец-отшельник, завершает жизнь в безвестности, бродягой, живущим подаянием, отказавшимся даже от имени и называющим себя слугой Божьим. Толстой желал бы тоже так, но понимает, что это – не его судьба. «Мне в руки дан рупор, и я обязан владеть им, пользоваться им»…
До последнего дня потребность творить, новые замыслы не оставляют его.
И здесь тоже – внутреннее противоречие. Потому что, если рупор в руках, то он – все тот же Лев Толстой, в Ясной ли он Поляне или в какой-либо другой (любой) точке земного шара, в крестьянской ли избе, на постоялом ли дворе, или на станции железной дороги. Все тот же Лев Толстой, с его страстями и страстным, пристрастным интересом к жизни, с его стремлением к добру и справедливости, с его постоянным желанием совершенствовать себя и мир вокруг.
5 октября, 10 года…3-го я после передобеденного сна впал в беспамятство. Меня раздевали, укладывали, ставили клизму, я что-то говорил и ничего не помню. Проснулся, опомнился часов в 1 1
Воскресенье, 3 октября. Пополудни – верхом 12 верст по оврагам. На одном трудном месте Л.Н. слезал с лошади. Перед обедом спал до 6.45. Зашли к нему. Лежал в забытье, что-то бормотал, несвязно и бессмысленно говорил. Ноги холодные, лицо бледное. Приложили бутылки с горячей водой к подошвам и горчичники к икрам. Состояние полусознательное, сонливое. В 7 ч. t° – 37, 1, пульс 88. Л.Н. настаивал на том, чтобы свет был и чтобы ему позволили писать. В 8 ч. – судороги, казалось, начались с ног, после них появилось сознание, хотя и неполное.
Через полчаса опять судороги и еще три раза, так что с 8 до 10.15 пять припадков судорог. Второй и третий – самые сильные и продолжительные – по три минуты. Судороги были тонические и клонические: мышц лица, губ, шеи, спины, рук и больше всего ног. Между припадками Л.Н. настойчиво просил свечу и карандаш и перед тем, как начинались припадки, усиленно делал движения, водил рукой по подушке и по салфетке, как если бы писал и диктовал «добро» о Боге, о душе, о земле. В 10. 15 последние, самые короткие судороги, t° 37,7, пульс 75, потом Л.Н. спал до 1 1-ти.
В 11 ч. проснулся с ясным сознанием. Стал поправлять себе подушку, одеяло, искал спички, часы. Спросил нас, почему мы около него: «Зачем вы здесь?», что с ним было. «Я ничего ненормального не чувствую». Спросил, который час, и сам посмотрел на часы. Собирался заснуть. Мы потушили свечу и вышли. Я сел в спальне. Через две минуты Л.Н. позвонил, попросил потушить свечу, очень настаивал, чтобы Софья Андреевна ушла, и уснул. Спал до 2.30. Опять расспрашивал, что с ним было. На вопрос, как себя чувствует, отвечал, что голова болит, изжога, больше ничего. С 3 до 5 ч. просыпался, отсылал приходившую Софью Андреевну, потом спокойно спал до 9.45. Речь хорошая. Пил боржом, кофе. Когда у Л.Н. были сильные судороги, Бирюков, Булгаков и я держали его за руки, туловище и ноги. Софья Андреевна на этот раз суетилась меньше, чем обыкновенно, когда Л.Н. заболевал, и нас меньше дергала. Она в этот раз была встревожена и опечалена до смирения. При одном припадке Л.Н., помогая держать ноги, упала на колени и, тихо рыдая, целовала ногу Л.Н., припала к ней губами – ниже колена…
Главная причина припадков – душевные волнения. Л.Н. не имеет надлежащего покоя, к тому же его утомительная верховая езда по оврагам, как сегодня…»
«3 октября. Верхом ездил с Душаном. Вернувшись с прогулки <Л.Н.> проходил через «ремингтонную»
– Хорошо съездили, без приключений, – улыбнулся Лев Николаевич и забрал с собой со стола полученную на его имя с сегодняшней почтой книгу.
И ни он, ни я никак не предполагали того, что должно было случиться сегодня. Случилось же это вечером.
Лев Николаевич заспался и, прождав его до семи часов, сели обедать без него. Разлив суп, Софья Андреевна встала и еще раз пошла послушать, не встает ли Лев Николаевич. Вернувшись, она сообщила, что в тот момент, как она подошла к двери спальни, она услышала чирканье о коробку зажигаемой спички. Вошла к Льву Николаевичу. Он сидел на кровати. Спросил, который час и обедают ли. Но Софье Андреевне почудилось что-то недоброе: глаза у Льва Николаевича показались ей странными.
– Глаза бессмысленные… Это – перед припадком. Он впадает в забытье… Я уж знаю. У него всегда перед припадком такие глаза бывают.
Она немного поела супу. Потом отодвинула суп, поднялась и снова пошла в кабинет… На вернувшейся Софье Андреевне лица не было.
– Душан Петрович, подите скорее к нему!.. Он впал в беспамятство, опять лежит и что-то такое бормочет… Бог знает что такое!
Все вскочили, точно под действием электрической искры. Душан, за ним остальные побежали через гостиную в кабинет и спальню.
Там – темнота. Лев Николаевич лежал в постели. Он шевелил челюстями и издавал странные, негромкие, похожие на мычание звуки…
На столике у изголовья зажгли свечу. Сняли с Льва Николаевича сапоги и накрыли его одеялом.
Лежа на спине, сжав пальцы правой руки так, как будто он держал ими перо, Лев Николаевич слабо стал водить рукой по одеялу. Глаза его были закрыты, брови насуплены, губы шевелились, точно он что-то пережевывал.
Душан всех выслал из комнаты. Только П.И.Бирюков остался там, присев в кресло… Подавленные вернулись в столовую и принялись за прерванный обед.
Только что разнесли сладкое, прибежал Павел Иванович. – Душан Петрович, у Льва Николаевича судороги! Снова бросились все в спальню… Когда мы пришли, Лев Николаевич уже успокоился. Бирюков рассказывал, что ноги больного вдруг начали двигаться. Он подумал, что Льву Николаевичу хочется почесать ногу, но, подошедши к кровати, увидел, что и лицо его перекошено судорогой.
– Бегите вниз! Несите бутылки с горячей водой к ногам. Горчичники нужно на икры! Кофею, кофею горячего!
Кто-то отдавал приказания, кажется Душан и Софья Андреевна вместе… Сухонький Душан бесшумно, как тень, скользил по комнате. Лицо Софьи Андреевны было бледно, глаза полузакрыты, точно веки опухли. Нельзя было без боли в сердце видеть лицо этой несчастной женщины…
Но она не потерялась: уложила бутылки вокруг ног, сошла вниз и сама приготовила раствор для клистира. На голову больного, после спора с Душаном, наложила компресс…
Душан заботливо, осторожно, с нежными уговаривания-ми, хотя больной все время находился в бессознательном состоянии снимал с него платье. Наконец его покойно уложили.
– Общество… общество насчет трех… общество насчет трех…
Лев Николаевич бредил.
– Записать, – попросил он.
Бирюков подал ему карандаш и блокнот. Лев Николаевич накрыл блокнот носовым платком и по платку водил карандашом. Лицо его по-прежнему было мрачно.