Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 71)

В физиологии Толстой ищет ответ на вопрос о взаимоотношении сознательного и бессознательного. В середине 1870-х он берется было за статью «Разговор о науке». В черновом наброске читаем: «Физиология говорит, что она знает ход деятельности нервов, но вопросы о свободе или несвободе человека вне ее области».

Замысел статьи, возможно, связан с работой над романом «Анна Каренина», который в ту пору пишется. В одной из начальных глав романа Левин слушает и по-своему осмысляет ученую беседу о взаимоотношении психического и физиологического в деятельности человека. Толстой объясняет, что беседа была вызвана жаркой полемикой по этому вопросу, которая велась в журналах. Тогдашние читатели романа без большого труда догадываются, что Толстой имеет в виду полемику между историком и публицистом Константином Дмитриевичем Кавелиным и физиологом Иваном Михайловичем Сеченовым. Кавелин напечатал статью «Задачи психологии», в которой утверждал, что «непосредственной связи между психическими и материальными явлениями мы не знаем». В ответной статье «Кому и как разрабатывать психологию» Сеченов доказывал противное: все психические акты совершаются «по типу рефлексов», следовательно, доступны и подлежат физиологическому исследованию.

Тема (между прочим, тоже в шутливом тоне) задана уже на первых страницах романа. Стива (Степан Аркадьич) Облонский вспоминает свое объяснение с женой, уличившей его в неверности. «Он не сумел приготовить свое лицо к тому положению, в которое он становился перед женой после открытия его вины. Вместо того, чтобы оскорбиться, отрекаться, оправдываться, просить прощения, оставаться даже равнодушным – все было бы лучше того, что он сделал! – его лицо совершенно невольно (“рефлексы головного мозга”, – подумал Степан Аркадьич, который любил физиологию), совершенно невольно вдруг улыбнулось привычною, доброю и потому глупою улыбкой».

«Рефлексы головного мозга» – книга русского физиолога Ивана Михайловича Сеченова (Клод Бернар, к слову, один из его учителей), в которой выясняется рефлекторная природа сознательного и бессознательного. Книгой зачитывались в шестидесятые годы XIX столетия, в особенности демократически настроенная молодежь. Труд Сеченова почитался своего рода «манифестом» материализма русской науки.

Вопрос о том, насколько свободен человек в своих поступках или подчиняется в своих решениях определенным физиологическим закономерностям, для Толстого один из важнейших вопросов. Ответ на него помогает писателю уяснять судьбы своих героев, по-своему воплощенные в поступках, уточняет общий замысел произведения.

Еще в эпилоге «Войны и мира», размышляя об истории, о жизни народов и человечества, Толстой обращается к физиологии, психологии, теории нервной деятельности. Он хочет понять, действуют ли в истории такие силы, как воля, совесть, духовный опыт, или «души и свободы нет, потому что жизнь человека выражается мускульными движениями, а мускульные движения обусловливаются нервной деятельностью».

Заглянув в черновики эпилога, понимаем, насколько глубоко исследует Толстой проблему. Он пишет о «сложной упорной работе» в поисках «новой истины» и называет при этом труды Дарвина, Сеченова, Вундта (психолог, автор книги «Душа человека и животных»). Но понимаем и другое – как чутко следит Толстой за движением науки, за упорной работой ученых. Упомянутые труды, к которым он обращается, которые уясняет, включает в систему собственных поисков истины, тогда, в годы создания «Войны и мира», только выходят в свет, обозначают новейшие рубежи научной мысли.

Много позже («Анна Каренина» уже два десятилетия как написана) Толстой читает статью Страхова «Клод Бернар и методы опытов». Читает внимательно, хотя о Клоде Бернаре знает «более или менее главную мысль» (его слова), кое-что просит разъяснить. Страхов пишет в ответ: «Вы всегда найдете важное и больное место!» и между прочим сообщает интересное суждение Клода Бернара: материя подчас обнаруживает, позволяет наблюдать явления, которых она не производит.

Мысль для Толстого очень важная: причина и следствие связаны не столь очевидно, как это может представляться на первый взгляд. Подобно художнику Михайлову, всё в той же «Анне Карениной», который, открывая сущность изображаемого на портрете лица, будто откидывает то, что скрывает эту сущность, наука на каждом этапе своего развития все глубже и с иной точки зрения проникает взглядом в изучаемые явления.

Толстой пишет, ссылаясь на Клода Бернара, что лучшие ученые признают: с какой тщательностью не исследовали бы мы самую простую клеточку, в ее основании всегда останется нечто, х (икс), которого мы не знаем. Следовательно, весь организм в совокупности есть х в степени х – бесконечно заново открывающийся науке предмет изучения.

Не к отрицанию медицины приводит нас шутливый разговор, намеченный однажды Толстым, а к признанию этим «отрицателем» неисчерпаемых и неисповедимых возможностей науки.

«Я восстаю против того, чтобы теперешняя наука считалась непогрешимой истиной (она ведь меняется), и на меня нападают, что я противник науки, я же против лжи в науке», – объясняет свою позицию Толстой.

И едва ли не главная ложь для него – именно это сознание непогрешимости, всезнайство, которые сами по себе отрицают развитие, движение. Ему, по словам его, всегда бросалось в глаза, что на всем историческом пути человечества, то, что считалось научной истиной в предшествующем поколении, оказывалось заблуждением в следующем. Так неужели то, что в наше время считается наукой, все правда? – спрашивает он с вызовом. И, по обыкновению, задиристо кивает на медицину: теперь смеются над кровопусканием, без которого еще на его памяти не обходилось никакое лечение, а через пятьдесят лет будут смеяться над бациллами.

Замечательно, что Чехов, который, как правило, отвергает нападки Толстого на медицину, в этом ему вторит. Перечитывая «Войну и мир», пишет приятелю: «Если бы я был около князя Андрея, то я бы его вылечил. Странно читать, что рана князя, богатого человека, проводившего дни и ночи с доктором, пользовавшегося уходом Наташи и Сони, издавала трупный запах. Какая паршивая была тогда медицина! Толстой, пока писал свой толстый роман, невольно должен был пропитаться насквозь ненавистью к медицине».

Но за плечами Толстого к тому времени, когда Чехов пишет эти строки, не только роман, работая над которым он изучил множество свидетельств современников запечатленных им событий, за его спиной – долгая жизнь, в которой он своим зорким взглядом постоянно замечает движение, перемены во всем, и в медицине тоже.

В нем живет непреходящий интерес к этим переменам, к тому новому, которое приходит на смену старому. Он выщупывает мыслью уходящее, и наступившее, и то, что, невидимое многим другим, только приближается к порогу. Он связывает, как всегда, частное с общим, соединяет все, что узнает, что обдумывает, радиусами с центром – с неизменно творимым учением о жизни.

Ведя речь о медицине, не забудем десятки медицинских книг на полках яснополянской библиотеки, приобретаемых им и его домашними, но безмерно чаще присылаемых авторами. Он, конечно, не успевает читать многие из них, пусть даже большинство, что-то просто перелистывает, просматривает, иногда довольствуется одной-двумя на ходу схваченными фразами, но не забудем также проницательной зоркости Толстого, его умения тотчас замечать самое больное и важное.

Про интерес Толстого к новым открытиям медицины замечательно свидетельствует один из виднейших русских врачей 19-го столетия, Николай Андреевич Белоголовый, – он пользовал многих выдающихся деятелей своего времени. Толстой заходит к нему осенью 1894 года, желая узнать мнение специалиста о болезни сына Льва.

«Передо мной сидел коренастый, бодрый старик характерного типа великорусского мужика, с очень смуглым, загорелым цветом лица, с крупными неправильными чертами, с большим некрасивым носом и с большим выпуклым лбом – и это лицо, в сущности не имевшее права быть названным красивым, освещалось такими глазами, или вернее, выражением глаз, которые делали его привлекательнее красивого; взгляд их был глубокий и выражал большую нравственную и умственную силу, лежащую внутри этого человека, который невольно притягивал к себе», – рассказывает Белоголовый.

В начале беседы доктор (он шестью годами младше Льва Николаевича) жалуется между прочим, что вследствие тяжелого переутомления вынужден в последние годы почти полностью отойти от дел. «Ну вот, – горячо отзывается Лев Николаевич, – а я так на себе убедился, что никогда так ясно и так легко не работал мой мозг, как в этот период моей жизни, то есть между шестьюдесятью и семьюдесятью годами».

И тут же спрашивает заинтересованно: «Но вы все же следите за успехами вашей науки?»

Разговор о болезни сына скоро поворачивает к проблеме наследственности, и Лев Николаевич спешит заявить, что ни в какую наследственность не верит. В доказательство вспоминает судебный процесс, где подсудимый в свое оправдание толковал о наследственности – его отец, как и он, привлекался к суду за покушение на убийство. Доктор Белоголовый, в полном согласии с собеседником, также отвергает теорию наследственных преступных типов, но объясняет при этом, что научная медицина понятие наследственности рассматривает иначе. «Как самое бьющее в глаза доказательство», он приводит сифилис: болезнь родителей «передается детям часто в разных маскированных формах вырождений, которые для врачей несомненны», – их изучение сильно подвинулось вперед за последнее время.