Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 70)

«Думали прежде вас, г-н Мечников, и думали не такие дети по мысли, как вы, а величайшие умы мира, и решали и решили вопрос о том, как обезвредить старость и смерть, только решали этот вопрос умно, а не так, как вы: искали ответа на вопрос не в заднице, а в духовном существе человека».

Это он – в дневнике. Существо сказанного точь-в-точь совпадает с тем, что сказано им о трудности работы скульптора: «должен передать душу человека, а ему нужно лепить его задницу» (даже крепкое словцо кстати). Продолжает:

«Смерть (и старость) не страшны и не тяжелы тому, кто, установив свое отношение к Богу, живет в нем, знает, что то, что составляет его сущность, не умирает, а только изменяется… Умереть легко и хорошо, когда знаешь, за что, зачем умираешь, и самой смертью своей делаешь предназначенное себе дело…»

Их единственная встреча, 30 мая 1909 года, – этот день Мечников проводит в Ясной Поляне – не омрачена острыми спорами. Ожидая гостя, Толстой готовится «не оскорбить его неуважением к его деятельности, на которую он посвятил жизнь и которую считает очень важной». Едва познакомившись с ним, отмечает: «Он мне очень симпатичен», «приятен и как будто широк». В беседе они взаимно проясняют свои взгляды и разногласия. Сойтись им вроде бы не на чем. Толстой хочет выяснить религиозно-нравственные основы научных исследований Мечникова – и не находит их («арелигиозный» – охарактеризует его в дневнике). Мечников же видит свою задачу в том, чтобы убедить Толстого, что именно наука может привести человека к нравственному пониманию жизни, – и, понятно, тоже не преуспевает.

Но, как говаривает Лев Николаевич, – «крайности сходятся». Толстой, по воспоминаниям Мечникова, в конечном счете нашел много общего в их мировоззрениях. Но яснополянская беседа обозначила и решающую разницу их точек зрения. Идеи Мечникова основаны на первичности материального, толстовские идеи – на первичности духовного.

Он произносит однажды огорченно и задорно: «Вот что удивительно: я всю жизнь стремился к знанию, искал и ищу его, а так называемые люди науки говорят, что я отрицаю науку; я всю жизнь занят религиозными вопросами и вне их не вижу смысла в человеческом существовании, а так называемые религиозные люди считают меня безбожником».

Наука и религия не случайно поставлены рядом: Толстой, высказываясь, отмечает не факт биографии, а связь понятий. Наука и религия, для многих, для большинства, противостоящие одна другой, более того, одна другой враждебные, пребывающие в состоянии вечной войны, по Толстому начинают, продолжают и завершают одна другую: «Науку нельзя противопоставить религии. Обе одно – просвещение».

Не забудем, что религия для Толстого прежде всего этическое, нравственное начало, постоянные поиски любовного объединения людей: «Одно для всех людей учение о том, что такое жизнь человеческая и как надо проживать ее, и есть настоящая вера». Потому-то он и зовет не искать Бога в храмах, а искать Его в себе самом. Одна из важнейших религиозных книг Толстого знаменательно названа «Царство Божие внутри вас». Сущность религии – в предвидении и указании пути, по которому должно идти человечество, чтобы установить новое, справедливое мироустройство.

Разговор о связи религии и науки, то есть, по существу, о нравственности в науке Толстой ведет в предисловии к статье английского поэта и публициста Эдуарда Карпентера «Современная наука» (статья с предисловием напечатана в мартовском номере журнала «Северный вестник» 1898 года). Читая корректуру, Лев Николаевич сокрушается, что оскорбляет, огорчает многих «добрых заблудших»: «Очевидно, 0,999 не поймут, во имя чего я осуждаю нашу науку, и будут возмущены. Надо было сделать это с большей добротой. И в этом я виноват…»

Начиная предисловие, он пишет об укоренившемся с развитием опытных наук убеждении (по-Толстому: «суеверии»), «что для блага человечества совсем не нужно распространение истинных религиозных и нравственных знаний, а нужно только изучение опытных наук, и что знание этих наук удовлетворяет всем духовным запросам человечества».

Речь, по сути, о том, что повторится несколько десятилетий спустя и останется памятным старшим поколениям как «спор физиков и лириков». Повторяемость явления предопределена размахом и скоростью движения научной мысли: увлечение новыми поражающими открытиями науки и замечательными практическими результатами, которые они приносят, возобладает над интересом к «вечным вопросам», нравственным и гуманистическим.

Толстой не отрицает успехов современной науки – тысячелетия не принесли того, что сделано за последнее столетие. Но была ли при этом наука сосредоточена на главном вопросе: как сделать жизнь человеческую добрее и счастливее. Когда же вопрос этот не поставлен, оказывается, что научные достижения приводят на практике к еще более тяжелой эксплуатации миллионов тружеников, уничтожению богатств природы, усовершенствованию орудий уничтожения людей, приумножению роскоши и разврата. В иных же случаях наука занята лишь удовлетворением «праздного любопытства»: ее выводы не только не приносят пользы людям, но никак не соотносятся с жизнью большинства живущих на земле.

Здесь, справедливо предполагает Толстой, собеседник, с которым он ведет мысленный спор, непременно вспомнит, предъявит главный козырь:

«– А медицина? Вы забываете благодетельные успехи медицины? А прививки бактерий? А теперешние операции? – восклицают, как обыкновенно, защитники науки в последней инстанции, в доказательство плодотворности всей науки выставляя успехи медицины».

Послушаем ответ Толстого.

«“Мы можем прививкой предохранять от болезней и излечивать, можем безболезненно делать операции – разрезать внутренности, очищать их, можем вправлять горбы”, – говорят обыкновенно защитники науки, почему-то полагая, что вылеченное от дифтерита одно дитя из тысячи тех детей, которые без дифтерита нормально мрут в России в количестве 50 % и в количестве 80 % в воспитательных домах, должно убедить людей в благотворности науки вообще.

Строй нашей жизни таков, что… детские болезни, сифилис, чахотка, алкоголизм захватывает все больше и больше людей, что большая доля трудов людей отбирается от них на приготовление к войне, что каждые десять-двадцать лет миллионы людей истребляются войною. И все это происходит оттого, что наука, вместо того, чтобы распространять между людьми правильные религиозные, нравственные и общественные понятия, вследствие которых сами собой уничтожились бы все эти бедствия, занимается, с одной стороны, оправданием существующего порядка, с другой – игрушками; и нам в доказательство плодотворности науки указывают на то, что она исцеляет одну тысячную тех больных, которые и заболевают-то только оттого, что наука не исполняет свойственного ей дела.

Да если бы хоть малую долю тех усилий, того внимания и труда, которые кладет наука на те пустяки, какими она занимается, она направила бы на установление среди людей правильных религиозных, нравственных, общественных, даже гигиенических понятий, не было бы сотой доли тех дифтеритов, маточных болезней, горбов, исцелением которых так гордится наука, производя эти исцеления в своих клиниках, роскошь которых не может быть распространена на всех».

Много ли найдется на это возражений у современной медицинской науки, – имеем в виду науку подлинную, которая непременно связывает свои исследования и выводы с общественными и нравственными задачами? Завершая предисловие, Толстой как раз и зовет ученых перейти от науки опытной, которая считает своим делом изучение того, что есть, к науке единственно разумной и плодотворной, предмет изучения которой – как должны жить люди…

Лев Николаевич сочиняет однажды – сам для себя – полушутливый диалог:

Доктор. Вы больны?

Больной. Да.

Доктор. Лечитесь, принимайте лекарства.

Больной. Что ж я от лекарства никогда не буду болен?

Доктор. Нет, будете, но вылечитесь от этой болезни.

Больной. Наверное?

Доктор. Наверное мы никогда не можем сказать, но есть большое вероятие.

Больной. Не стоит лечиться, если только вероятие.

Доктор. Вы ничего не теряете, испытав.

Больной. Нет, теряю. То лекарство, которое вы предлагаете, всегда ли и всеми признавалось?

Доктор. Нет, только в последнее время нашей истинной школой медицины.

Больной. Вот видите, если я знаю, что в прежнее время лечили другим, противная школа (гомеопатия) тоже лечит другим и признает предлагаемое вами лечение вредным, то я, несомненно, теряю, слушаясь вас. Во-первых, вероятие, что ваше лекарство полезно, такое же, как и то, что оно не полезно; во-вторых, есть даже вероятие, что оно вредно»…

В форме явно окрашенного насмешкой разговора Толстой хочет закрепить некоторые волнующие его мысли. Прежде всего, конечно, о медицине и своем отношении к ней. Но в еще большей степени – об относительности истины в науке вообще и в медицинской, в частности. Медицина, будучи непосредственно связана с жизнью и смертью человека, особенно его тревожит.

Само понятие «опытная медицина» усвоено сознанием Толстого, утвердилось в его памяти, скорее всего при чтении книги крупнейшего физиолога того времени Клода Бернара «Введение по изучению опытной медицины». Книгу перевел на русский язык близкий друг Толстого, философ, публицист и литературный критик Николай Николаевич Страхов.