Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 73)

После публичного чтения комедии Вагнер, лично знакомый с Толстым, пишет ему: «Мне тяжело и больно было слышать, как вы с обычным вам художественным мастерством глумились надо мной и моим покойным другом А.М.Бутлеровым». Толстой сожалеет, что огорчил, хотя и нечаянно, человека, которого любит и уважает. Он отрицает, что намеревался вывести какое-либо определенное лицо, когда сочинял комедию. И это, конечно, правда. Черточки, совпадения, даже сходство фамилии – это вешки на пути к образу. Задачей же своей он ставил вывести не какое-то определенное лицо, а некий тип: «Профессор же является, как олицетворение того беспрестанно встречающегося и комического противоречия: исповедание строгих научных приемов и самых фантастических построений и утверждений».

Толстой заканчивает письмо исключительно миролюбиво: «Я скажу, как дети: простите, это в первый и последний раз, последний раз потому, что, раз высказавшись, я уже никогда не буду впредь говорить с вами о спиритизме, а если вы не лишите меня своей дружбы и общения, буду общаться с вами теми сторонами, которые у нас согласны». Но – общение прекращается. Между покаянным началом и миролюбивым концом в письме слишком много высказано о суевериях вообще и спиритизме в частности, и высказано с толстовской ясностью и неподатливостью. Он пишет о своем отвращении к суевериям, которые, прирастая с разных сторон к истинному учению, мешают ему проникнуть в души людей. «Суеверия это те же ложки дегтя, губящие бочки меду, и их нельзя не ненавидеть или, по крайней мере, не смеяться над ними… Не могу я не ненавидеть этих суеверий».

Путь к истине в науке – как движение к идеалу: цель никогда не может быть достигнута, главное – не останавливаться, не сбиваться с курса. Понимание относительности знания больше приближает к цели, чем самодовольное заблуждение, будто обладаешь этим знанием во всей полноте. В медицине, полагает Толстой, относительность знания выказывает себя особенно зримо. Он даже не убежден, что медицина может быть названа «опытной» наукой. При химических опытах, например, всякий раз более или менее точно воспроизводятся одинаковые условия и, таким образом, есть основания весьма точно судить о результатах. В медицине прежде бывшие условия никогда не повторяются, «хотя бы из одного того, что меняется индивидуальность больного и с нею почти если не буквально, все».

Припомним, что пишет Толстой в «Войне и мире» о болезни Наташи – прочитаем написанное до конца, не обрывая многоточием. Докторам, объясняет он, не могла быть известна ее болезнь, «как не может быть известна ни одна болезнь, которой одержим живой человек; ибо каждый живой человек имеет свои особенности и всегда имеет особенную и свою новую, сложную, неизвестную медицине болезнь, не болезнь легких, печени, кожи, сердца, нервов и т. д., записанных в медицине, но болезнь, состоящую из одного из бесчисленных соединений и страданий этих органов».

Среди любимых авторов Толстого – Блез Паскаль, французский математик, физик, мыслитель, живший в 17-м веке. Читая суждения этого «человека великого ума и великого сердца», собранные в книге «Мысли», Лев Николаевич, по его признанию, умиляется до слез, сознавая свое полное единение с ним. Из книги он выписывает мысль о бесконечности познания – доказательства Паскаль основывает как раз на возможностях медицины:

«У нас не хватает знаний, чтобы даже понять хоть только жизнь человеческого тела. Посмотрите, что нужно знать для этого: телу нужны место, время, движение, теплота, свет, пища, вода, воздух и многое другое. В природе же все так тесно связано между собою, что нельзя познать одного, не изучив другого… Жизнь тела нашего мы поймем только тогда, когда изучим все то, что нужно ему; а для этого необходимо изучить всю вселенную. Но вселенная бесконечна, и познание ее недостижимо для человека. Следовательно, мы не можем вполне уяснить себе и жизнь нашего тела».

Толстой идет дальше. Поскольку каждый человек неповторим, наше тело и, соответственно, наши болезни предлагают медицине «бесчисленные соединения и страдания».

Неизвестное – «х в степени х» – еще труднее постижимо, поскольку медицина должна быть обращена не только к физической, но в неменьшей степени к духовной, душевной жизни человека. Толстой убежден, что «едва ли не 50 %, иногда больше, иногда меньше в каждом страдании зависит от духовных причин». Эти причины могут быть, в свою очередь, устранены «духовным лечением».

Именно духовными причинами (увлечение недостойным человеком, разрушившее ее любовь к князю Андрею) вызвана тяжелая болезнь Наташи Ростовой. Между тем болеет Наташа всерьез: «она не ела, не спала, заметно худела, кашляла». Ошибка докторов, ее пользующих, в том, что они подходят к делу, что называется, с другой стороны: лечат кашель, дурной аппетит, бессонницу. Молитва приносит исцеление не потому, что чудотворна сама по себе: она помогает Наташе разобраться в душевном неустройстве, обрести надежду, подсказывает новый взгляд на жизнь. «Наташа испытывала новое для нее чувство возможности исправления себя от своих пороков и возможности новой, чистой жизни и счастья».

Точно так же крушение любви становится причиной болезни Кити в «Анне Карениной», и на заграничном курорте, куда отправляют ее доктора, выздоровление ей приносит не медицина, а встреча с прежде незнакомой ей жизнью, сравнение своего положения с тем, что происходит в этой жизни. «Она как будто очнулась; почувствовала всю трудность без притворства и хвастовства удержаться на той высоте, на которую она хотела подняться; кроме того, она почувствовала всю тяжесть этого мира горя, болезней, умирающих, в котором она жила».

Толстой, по его словам, время от времени переживает состояние «чистки души». В «Воскресении», рассказывая о герое романа Нехлюдове, он объясняет: «Чисткой души называл он такое душевное состояние, при котором он вдруг, после иногда большого промежутка времени, сознав замедление, а иногда и остановку внутренней жизни, принимался вычищать весь тот сор, который, накопившись в его душе, был причиной этой остановки». В одном из вариантов романа Толстой определяет такое состояние как пробуждение подлинного духовного существа человека.

Болезнь, когда коромысло весов склоняется в сторону духовного и душевного, часто оказывается лучшим временем для такой внутренней перемены: не выпадение из жизни, а часть жизни. Все люди отделены друг от друга своими телами, но в каждом человеке живет то же самое, что живет во мне («в чем эта связь, я не могу ни понять, ни высказать, но знаю, что она есть»), все соединены общим духовным началом, которое дает жизнь всему; – убежден Толстой. Во время болезни, которая выявляет в телесном устройстве разных людей не поддающиеся обобщению «бесчисленные соединения и страдания», как раз в это время в самых несхожих людях пробуждается их подлинная духовная сущность, объединяющая людей на земле.

Именно так протекает болезнь Пьера Безухова – выздоровлением от нее завершается четвертый том «Войны и мира» (впереди – лишь эпилог).

Причина его болезни – не душевные тревоги, а физические лишения и напряжения, испытанные в плену и выказавшие себя, как это большею частью бывает, позже, когда эти лишения и напряжения остались позади. Тяжелая болезнь – медики именовали ее желчной горячкой – тянулась три месяца. «Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он все-таки выздоровел», – с веселым вызовом, словно не в силах удержаться, замечает Толстой. Но реплика как бы со стороны. Из самого текста (в противоположность тому, что говорилось о Наташе) никак не явствует, что диагноз поставлен неверно или что лечат нехорошо. Мы почти физически ощущаем испытываемую Пьером радость телесного обновления, когда он счастливым «Ах, как хорошо! Как славно!» приветствует мягкую чистую постель или чашку душистого бульона. Но пробуждение от болезни, как называет выздоровление Толстой («проснувшись от своей болезни»!), – это обновление духовное.

В те три месяца, пока тело немоществует и радостно вспоминает то, что прежде было его привычкой, душа Пьера перерабатывает пережитое им в горящей Москве, в плену, освобождается от многого, что мешало прежде видеть подлинное содержание и смысл жизни. В этом, а не только в спасении из плена, «радостное сознание свободы, которое в это время составляло его счастье».

Раньше, думая о цели жизни, он вооружался умственной зрительной трубой и смотрел вдаль, поверх голов окружающих людей, пишет Толстой о своем герое. Теперь, проснувшись от болезни, он понял, что надо не напрягать глаз, а только смотреть перед собой. Когда он смотрит так, в окружающих людях ему открывается их подлинное духовное существо, но и его подлинное духовное существо теперь открывается окружающим людям.

И потому «доктор, лечивший Пьера и навещавший его каждый день, несмотря на то, что, по обязанности докторов, считал своим долгом иметь вид человека, каждая минута которого драгоценна для страждущего человечества, засиживался часами у Пьера, рассказывая свои любимые истории и наблюдения над нравами больных…»

После болезни, а с нею и чистки души, коромысло весов выравнивается, в жизнь приходит новый человек, не утративший всех своих бесчисленных телесных особенностей, но освобожденный от прежней духовной обособленности: «Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем, и потому естественно, чтобы видеть его, чтобы наслаждаться его созерцанием, он бросил трубу, в которую смотрел до сих пор через головы людей, и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь».