Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 68)
Когда заболевает сын Лев (тяжелая неврастения, депрессия) и даже знаменитые врачи не могут точно определить его страдания, некоторые и вовсе пророчат ему скорую кончину, он, этот отрицатель медицины, точнее всех определяет болезнь, ставит диагноз, намечает путь к выздоровлению. «Ужасно то, что это заколдованный круг – от нездоровья ты думаешь о своем здоровье, а от думы ты делаешься нездоров. Нужнее всего и полезнее всего тебе было бы увлечение сильное мыслью и делом». Лев Львович отправляется за медицинской помощью в Париж. Толстой, помним, с удовлетворением встречает известие, что, помыкавшись среди тамошних специалистов, сын обратился к видному невропатологу Бриссо, поскольку невропатологи ищут корень болезни «в высших функциях, а не в низших»… Выздоровление приходит к Льву Львовичу с вспыхнувшей в его душе любовью к дочери известного шведского врача Эрнеста Вестерлунда, у которого он консультируется, а затем и женитьбой на ней. Толстой полагает, что болезнь побеждена мощной, стихийной силой, побуждающей человека к действию.
Он знает это по себе – всякий раз будто новое рождение, когда чувствуешь эту неизбежность деятельности: «будущее требует от настоящего своего исполнения».
Лев Николаевич неизменно удивляет врачей тем, как по-юношески легко и быстро он выздоравливает. Ну, конечно, по-юношески! Ведь в нем и в шестьдесят лет, и в семьдесят, и в семьдесят пять живет, волнуется это молодое чувство будущего. Он живет созидателем будущего, с молодой энергией стремится перенести его в настоящее.
Радуясь встречам с ним после не обещавших благоприятного исхода болезней 1901–1902 годов, Михаил Сергеевич Сухотин заносит в дневник: «Я уже не раз мысленно хоронил Л.Н. Тем с большим удивлением гляжу на этого старца, свежего, бодрого, сильного. Он много ходит пешком и много ездит верхом… много пишет и читает… многим интересуется».
И – еще три года спустя:
«Я позавидовал несокрушимой юности этого человека, этой его возбудимости к гневу, негодованию, любви, радости, восторгу».
Глава 5
Коромысло весов
Ближние сердятся, что Лев Николаевич не ценит самоотверженного труда докторов, возвративших его к жизни, сами доктора, похоже, находят с пациентом общий язык, а он, едва поднялся с одра, который все без исключения, и он тоже, почитали смертным, – опять за свое.
«Думал о безнравственности медицины. Все безнравственно. Безнравствен страх болезни и смерти, который вызывает медицинская помощь, безнравственно пользование исключительной помощью врачей, доступной только богатым. Безнравственно пользоваться исключительными удобствами, удовольствиями, но пользоваться исключительной возможностью сохранения жизни есть верх безнравственности. Безнравственно требование медицины скрывания от больного опасности его положения и близости смерти. Безнравственны советы и требования врачей о том, чтобы больной следил за собой – своими отправлениями, вообще жил как можно меньше духовно, а только материально: не думал бы, не волновался, не работал».
На первый взгляд, в самом деле, ужасная неблагодарность и упрямое нежелание понять благо, для всех очевидное. Но вчитаемся повнимательнее. Разве он – о медицине как таковой? Вовсе нет. Он –
Он – о том, что в заботах о теле нельзя поступаться жизнью духа, о духовной силе человека, о нравственных основах, с которых начинается осмысленная жизнь на пользу себе и людям.
В другое время и в другом месте он пишет о двух взглядах на медицину. Первый взгляд (именно этот обычно ему приписывают), что медицина есть зло, надо от нее избавляться и ни в коем случае ею не пользоваться. «Этот взгляд неправилен», – четко, без колебаний выносит приговор Толстой. Другой, более распространенный взгляд, как раз наоборот, отдает медицине первенство в вопросе о жизни и смерти человека: человек связывает решение жизненных задач со своим физическим состоянием и, соответственно, с врачебными советами, поисками подходящего лекарства, возможностями медицинской науки. Такой взгляд, по мнению Толстого, еще более ложный и вредный. От приверженности первому взгляду страдает тело, при следовании второму всегда страдает дух. О себе он пишет, что не намерен искать вперед помощи от постоянно угрожающей (и неизбежной) смерти: на это уйдет вся жизнь, и все равно ее недостанет; но пользоваться средствами ограждения себя от смерти и страданий, которые даруют людям врачи, он будет. Стараясь только, чтобы пользование такими средствами не нарушало его нравственных требований. «Тут, разумеется, нравственные дилеммы, и решение их в душе каждого», – завершает свое суждение Толстой.
Как и во всем остальном, в размышлениях о духовном и телесном, искать и находить «противоречия» у Толстого не составляет большого труда. Несколько сложнее (зато и плодотворнее) осознавать, что и эти противоречия – часто лишь кажутся таковыми, сопрягать их, видеть цельность толстовских суждений.
Физическая работа, телесные упражнения на протяжении всей жизни привлекают Толстого. В чем, в чем, в невнимании к своему телу, к его развитию, постоянному укреплению Льва Николаевича не упрекнешь.
Отвечая неизвестному молодому человеку, спросившему, надо ли заботиться о здоровье, он объясняет: только в здоровом теле может расцвести и дать плод высший дар природы, наша духовная жизнь. «По-моему, тело человеческое есть такая же святыня, как и дух, с которым оно нераздельно… И потому я считаю, что человек никогда не имеет права пренебрегать своим здоровьем, если только это пренебрежение не нужно для дела Божия, как жертва…»
На протяжении жизни Толстой постоянно на себе проверяет (мы уже не раз убеждались в этом) ему самому, как никому другому, особенно свойственную взаимозависимость состояний тела и духа. Когда ему не работается, его настигают болезни, но и причину того, что не работается, он ищет в переменах и утратах своего самочувствия. «Я все это время духом смущен, растерян. Должно быть, нездорово тело. Я ездил в Москву, советовался с Захарьиным». Однажды, в поздние годы, он выразил ту же мысль попросту – задорно и крепко: «Я по себе знаю: когда болит живот, я утром гуляю и по дороге вижу одни собачьи экскременты, а когда здоров и в хорошем духе, на снегу блестят бриллианты».
Но одновременно, более того – несравненно чаще, совсем иные суждения.
«В здоровом теле – здоровый дух… Я не люблю эту поговорку. Это неверно. В здоровом теле редко бывает здоровый дух. Чем здоровее тело, тем меньше духовной жизни…»
Нечто подобное – и в дневнике:
«Обыкновенно думают (и я всегда думал, прикладывая это к себе), что можно служить Богу и быть полезным людям, только будучи здоровым. Неправда. Часто напротив. Христос больше всего послужил Богу и людям, будучи совсем умирающим – на кресте, когда он прощал убивающих его. То же может сделать всякий человек больной. И нельзя сказать, какое состояние, здоровья или болезни, более удобно для служения Богу и людям».
На первый взгляд, все здесь прямо противоположно словам его, приведенным прежде, но на самом деле пропасти неодолимой, столкновения нет – главная мысль та же, только взята, что называется, с другой стороны.
В самые опасные дни крымской болезни он заносит в дневник:
«Надо проболеть тяжелой болезнью, чтобы убедиться, в чем жизнь: чем слабее тело, тем сильнее становится духовная деятельность».
И – страницей выше – поясняет, размышляет с пером в руке, намечая дорогу к выводу: «Огонь разрушает и греет. Так же и болезнь. Когда здоровый, стараешься жить хорошо, освобождаясь от пороков, соблазнов, то это делаешь с усилием и то как бы приподнимаешь одну давящую сторону, а все остальное давит. Болезнь же сразу поднимает всю эту давящую чешую, и сразу делается легко, и так страшно думать, что, как это знаешь по опыту, как только пройдет болезнь, она
Болезнь для человека (Толстой, конечно, ни на минуту не забывая про собственные «пороки, соблазны», все, о чем думает, прежде всего к себе «прикладывает») – время очищения, предлагаемая духу возможность сделать шаг ввысь, с новой, более высокой точки, освободившись от тревог мирской суеты, окинуть взглядом свою жизнь, глубже проникнуть в ее смысл, точнее определить свое поведение в ней. «Лежу теперь больной и все новые и новые мерзости моей жизни выступают из сумрака забвения. Удивляешься, как мог в одну жизнь наделать столько скверного».
Он находит для болезни «сравнение самое простое – коромысло весов»: «Чем больше тяжесть на конце телесном, тем выше поднимается конец духовный».
Тяжело заболевшей невестке советует: «Я бы желал, чтобы ты воспользовалась своей болезнью как можно лучше и вынесла бы из нее освежение и укрепление души. Я всегда испытываю это… Душа наша, как дети, растет во время болезни».
Толстой придает особое значение этому духовному движению, потому что при нынешнем мироустройстве люди все более живут плотской жизнью, пренебрегая жизнью внутренней, духовной, душевной, без которой невозможно подлинное служение другим, обществу. Стремление усовершенствовать эту плотскую жизнь производит целую систему удобств и удовольствий, цель которых – служение собственному телу.